Если современному читателю, знакомому с Псалтирью, доведется ознакомиться с некоторыми произведениями древнеегипетской и вавилонской литературы, он, несомненно, заметит их сходство с этой библейской книгой. Прославляемые божественные атрибуты, темы молитв, личные и общественные проблемы и даже стилевые особенности — все это вызывает знакомые ассоциации. В древности во всех ближневосточных обществах считалось, что боги являются воплощением справедливости и заботятся о том, чтобы она вершилась в человеческом обществе. Это часто составляло предмет хвалы и служило основанием для молитвенных прошений. Помимо того, все люди ощущали тяжкое бремя жизненных проблем и жаждали освободиться от болезней, притеснений, одиночества и разного рода бедствий и испытаний.

Гимны и молитвы

Несмотря на внешнее сходство, эта литература позволяет увидеть глубокие различия в мировосприятии израильтян и соседних народов. Просьбы о спасении и защите, милосердии и благодати отражают вполне определенные представления об устройстве и функционировании божественной сферы и ее взаимодействии с миром людей. И израильтяне, и соседние народы верили, что их страдания обусловлены невниманием божества, и объясняли это невнимание тем, что божеству нанесено некое оскорбление. Поскольку, с точки зрения древних, нормы нравственности не играли существенной роли в их обязательствах перед богами, гнев божества объяснялся тем, что человек, на которого обрушились несчастья, не проявил к божеству должного внимания. Индивидуум имел мало надежды на то, что сможет угадать, какой ритуал был пропущен или чем вызван гнев богов. Единственной возможностью было попытаться смягчить гнев бога, а не исправить свое прегрешение. Таким образом, человек с готовностью признавал свою вину (неизвестно какую) и прибегал к молитвам, заклинаниям и ритуалам, чтобы умилостивить божество и вернуть его благорасположение.

Израильтяне были в меньшей степени убеждены, что равнодушие Яхве обусловлено Его гневом. Иногда они искренне недоумевали, почему Господь не приходит к ним на помощь. Каждый из них лично без особой охоты признавал свою вину, но сосредоточивал свои молитвы на просьбе об оправдании. Они особенно нуждались в таком оправдании, поскольку в глазах окружающих их страдания были наказанием за грехи. Ответ Бога на их молитвы демонстрировал, что Он не гневается и что они не совершили тяжкого греха. Тяжким грехом считалось нравственное падение, а не нарушение ритуального закона. Они ожидали, что Бог по Своей милости явит им благодать; они не считали, что могут добиться этого посредством даров и славословия или участием в магических обрядах.

Несмотря на такие фундаментальные различия, древняя ближневосточная литература во многом может помочь пониманию библейских псалмов. Многие библейские метафоры корнями уходят в культуру народов того времени. Например, образ Бога как Пастыря, скалы или щита находит свои параллели в литературе Месопотамии. Такие выражения, как «желание сердца», «ты вывел из ада», «бездна», «ров погибели», или использование метафоры ветров как посланцев имеют прецеденты, позволяющие объяснить, что понимали под ними израильтяне.

Во всех концах Древнего мира есть литература, которую можно отнести к общей категории — обращение к божеству. Множество подобных сочинений представлено в шумерской, аккадской и египетской литературе. Некоторое количество гимнов встречается в угаритских и хеттских источниках. Помимо гимнов прославления в Месопотамии существовала обширная заклинательная литература. Она включает такие серии, какershemmas— псалмы, направленные на умилостивление божества;ershahungas— плачи;shuillas —мольбы и прошения;shigusиdingirshadibbas —покаянные молитвы иshupru— молитвы очищения. Древнейшие египетские гимны датируются 2–м тыс. до н. э. Величественные и оптимистичные, они практически лишены элемента скорби или мольбы (за примечательными исключениями в текстах 19–й династии из Deir el–Medina и папируса Анастаси II).

Литература премудростей

В современных словарях понятие «мудрость» определяется как здравый смысл, рассудительность, проницательность, интуиция и сообразительность. При чтении библейских книг премудростей можно убедиться, что все эти компоненты неизменно присутствуют в том, что понимали под «мудростью» израильтяне. Но мы впали бы в заблуждение, если бы сочли, что мудрость Древнего мира была ограничена такими понятиями, как знание, разум, образование или зрелость. Мудрость сочетает в себе гораздо больше параметров, позволяя понять место человека во вселенной. Пожалуй, правильнее всего понимать мудрость как способность упорядочить то, что пребывает в хаосе, или постичь гармонию среди окружающего беспорядка. Мудрость божества (которому поклонялись израильтяне или другие народы) отражена в упорядочении хаоса путем организации, поддержания и управления мирозданием. Именно в связи с этим тема творения занимает одно из центральных мест в литературе мудрости. Мудрость включает понимание устройства природного мира и внутреннего мира человека, общества и цивилизации, обывателя и царя, мира богов и мира народов. Люди сталкиваются с проблемой постижения мудрости по мере того, как они упорядочивают то, что несет на себе черты хаоса в их собственном мире, а также по мере осмысления порядка и гармонии, на законах которых Бог построил мироздание. Это включает такие области, как этика и этикет, философия и психология, понимание того, как устроен мир (наука) и человеческое сердце (установление справедливости).

Египетское мышление наиболее склонно к порядку, проистекающему из утверждения истины и правосудия. Понятиеma'atохватывает именно эти аспекты природы, общества и политики. Месопотамская литература обнаруживает большой интерес к порядку, который может быть достигнут через толкование предзнаменований, произнесение заклинаний и совершение ритуалов. Мудрость такого рода обозначалась понятиемnemequ.Многие притчи и пословицы, обнаруженные в месопотамских источниках, связаны с сериями предзнаменований и могут быть отнесены к категории «искусства толкования предзнаменований». Предсказания делались на основе наблюдений над природными явлениями, которые позволяли прогнозировать будущее. Мудрость также строится на наблюдениях (напр., за человеческим поведением) и приводит к выводам о неотвратимости определенных результатов. В ветхозаветных книгах премудрости выражена мысль, что упорядочить хаос бытия может только страх Божий (как первоначало мудрости). Тем не менее храмовые ритуалы также считались действенным средством поддержания порядка.

Литературные материалы древнего Ближнего Востока включают притчи, мудрые изречения, увещания, наставления, а также философские рассуждения в форме диалогов, монологов и басен. В них рассматриваются те же темы, что и в древнееврейской литературе премудростей, и, что примечательно, в целом ряде произведений главным героем является страдалец, пытающийся найти причину своих страданий.

Проблема, которой посвящены все эти произведения о «невинном страдальце», заключается в теодицее, или богооправдании. В основе конфликта, возникающего между божественной справедливостью и человеческим страданием, лежит вера в так называемый «принцип воздаяния». В самом общем виде этот принцип гласит, что праведник будет процветать, а грешник — страдать. Если же страдает человек, праведность которого не вызывает сомнений, то — при условии признания принципа воздаяния — сомнению подвергается справедливость Бога. Эта проблема не ощущалась столь остро за пределами Израиля, поскольку соседние народы не верили в нравственное совершенство своих богов. Более того, в условиях политеизма поведение одного человека могло устраивать одного бога, но одновременно вызывать гнев другого. Человеческие страдания по непонятной причине или сомнения относительно существования божественной справедливости, естественно, подрывали веру в справедливое устройство мира. Когда жизнь идет вкривь и вкось, человек может чувствовать себя окруженным хаосом, а не порядком. В месопотамской литературе премудростей эта проблема решалась достаточно просто: в действительности не существует такого понятия, как праведный страдалец. Кроме того, принималась концепция о непостижимости богов.

Поучительная литература занимала важное место и в Египте, где на эту тему были написаны десятки произведений в течение более двух тысяч лет (начало 3–го — конец 1–го тыс. до н. э.). Эти сочинения показывают, что израильская литература премудростей, представленная, в частности, Книгой Притчей, была неотъемлемой составляющей международного литературного процесса (о чем свидетельствует 3 Цар. 4:30). Поучительная литература древнего Ближнего Востока часто была представлена краткими мудрыми изречениями, ярким примером которых могут служить Прит. 10–29, а также более пространными наставлениями в Прит. 1–9. Самую близкую параллель Прит. 22:17 — 24:22 составляют «Наставления Аменемопе» (ок. 1200 г. до н. э.).

Книгу Екклесиаста обычно относят к жанру так называемой «пессимистической литературы», представленной аккадским «Разговором господина с рабом» и египетскими «Песней арфиста» и «Спором разочарованного со своей душой». Все они отражают насмешливо–иронический и скептический взгляд на жизнь. В «Разговоре господина с рабом» господин говорит о своем намерении предпринять то или иное действие, и раб неизменно подтверждает разумность и выгодность этих планов. Но хозяин каждый раз изменяет намерение и отказывается от своих прежних планов, и раб снова одобряет решения хозяина, приводя в качестве доводов все опасности и неприятности, с которыми пришлось бы столкнуться в случае осуществления этих замыслов. Рассматриваемые там темы включают посещение дворца, трапезу, охоту, устройство семьи, организацию мятежа, любовь к женщине, жертвоприношение, занятие ростовщичеством и благотворительность. Рассказ завершается тем, что господин просит раба высказать предположение о том, как будут развиваться события. Раб отвечает: «И меня, и тебя задушат и выбросят в реку, что и будет хорошо». В основе литературы этого жанра лежит идея о невозможности найти смысл и цель жизни. Привнесение гармонии в хаос — дело недостижимое.

Песнь Песней также относится к литературе премудростей. Подобная классификация объясняется тем, что любовная поэзия используется в этой книге для иллюстрации учения о мудрости (8:6,7). Примером поэтического жанра в шумерской мифологии могут служить мифы о Думузи (Таммузе), которые относятся к III в. до н. э., но самые близкие параллели обнаруживаются в цикле египетских «Любовных песен» (1300–1150 гг. до н. э., что соответствует периоду судей в Израиле). Эти песни исполнялись во время праздников и имели много общего с Песнью Песней. Однако в них отсутствует учение о мудрости, которое в библейской книге является центральной темой; романтика, любовь и секс также могут быть силами хаоса, нуждающимися в покрове гармонии и порядка.

Из сказанного выше напрашивается вывод, что Бог включил жанры поэзии и премудростей в Свои откровения Израилю, а не изобрел новые литературные стили или новые темы. Он использовал то, что было хорошо знакомо каждому жителю Ближнего Востока в древности. Он общался со Своим народом на понятном им языке, используя его как доходчивое и действенное средство общения. Углубление наших познаний о культуре и литературе древнего Ближнего Востока, несомненно, поможет нам лучше понять Библию.