Толкование Библии писателями раннехристианского периода современному читателю часто кажется необычным. Причина подобного восприятия в том, что господство научных и исторических принципов толкования, акцентирующих роль социокультурного контекста, а также лингвистические и филологические проблемы, создает впечатление, что богословская и духовная экзегеза ранней Церкви не что иное, как шелуха прошлого. Хотя эта экзегеза и представляет интерес для гуманитариев и историков, занятых эволюцией библейских толкований, она часто кажется малопригодной для чтения Писания в современном контексте[5]. В особенности это характерно для повествовательных книг христианского канона Библии и, в частности, для тех из них, что входят в Ветхий Завет. В связи с этим, цель нашего введения прежде всего в том, чтобы ознакомить читателя с принципами интерпретации, которые руководили раннехристианскими экзегетами в их попытках понять и изложить значение и смысл ветхозаветных повествований для современных им христианских общин, а также привести примеры наиболее значительных толкователей изучаемого периода.

Одним из главных вызовов для первых христиан, которые обратились из иудаизма, было толкование еврейского Писания. С одной стороны, они находили в еврейском каноне многочисленные места, которые они с готовностью воспринимали как пророчества о Христе, подтверждавшие, что Иисус был обетованным Мессией. С другой стороны, означенные места составляли лишь небольшую часть библейского канона, унаследованного от иудаизма, в котором многое другое казалось малосущественным в христианском контексте, в частности — огромный материал по ритуальному и обрядовому законодательству и исторические повествования. Каким образом следовало толковать и понимать этот материал в смысле Божьего руководства и наставления для Церкви?

Другую схожую проблему поставил апостол Павел, который предостерегал первых христиан об опасности возвращения к еврейским традициям и правилам поведения. Он утверждал, что при несомненной добротности и важности закона Бога, содержащегося в еврейском Писании, он был лишь временной мерой в домостроительстве искупления, так как исполнение этого закона совершилось во Христе, жизнь, смерть и воскресение Которого ознаменовали кульминацию Ветхого Завета и установление Нового Завета благодати, не связанного границами национального, этнического Израиля. В результате, хотя Павел и продолжал широко использовать еврейское Писание в своих наставлениях и письмах, его представление об исполнении и совершении закона во Христе и соответствующий акцент на благодати создали концептуальный контекст для последующей постановки проблемы о значимости и пригодности еврейской Библии для христианской веры — в особенности, когда в составе Церкви место первых христиан из евреев начали занимать христиане языческого происхождения.

Верность еврейскому Писанию не была для обращенных из язычников врожденной. Они заявляли о своей вере во Христа и затем сталкивались с необходимостью осмысления непонятного и чужого культурного наследия, содержащегося в священных текстах евреев, поскольку эти Писания оказывались составляющей частью принадлежности ко Христу и Церкви. В подобных условиях некоторые, как, например, гностик Маркион (II в.), утверждали, что ветхозаветные тексты содержат в себе образ Бога, не соответствующий Богу любви, находимому в произведениях, вошедших позднее в канон Нового Завета. И потому Маркион призывал изъять из церковного употребления еврейскую Библию (включенную в состав христианского Писания под именем «Ветхого Завета») как непригодное для христианской веры свидетельство. Хотя Церковь не приняла учение Маркиона и его самого извергла из своих рядов как еретика, ей предстояло преодолеть назревший кризис истолкования еврейской Библии и ответить на вопрос, каким образом следовало ее читать в свете откровения Бога в Иисусе Христе.

Ириней Лионский (ок. 135–202), обращаясь к проблеме связи Ветхого и Нового Заветов, утверждал, что вся человеческая история может быть обобщена и истолкована в образах Адама и Христа, которые, взятые в отношении друг к другу, представляют историю человечества. Ветхий Завет рассказывает о начале в Адаме и последовавшем ослушании и лишении благодати, вызванном человеческим восстанием против Бога, а затем переходит к рассказу о том, как Бог через завет с Авраамом дает обещание исцелить и примирить людей с Богом. Новый Завет свидетельствует о реальности нового начала в воссоздании и обновлении человечества, совершенного жизнью и послушанием Иисуса Христа Богу Отцу. Как исполнение завета Бога и связанных с ним обетований Ветхого Завета, Христос дал христианам ключ к пониманию всей полноты значимости древних еврейских текстов, простирающейся за пределы буквального значения Писания.

Хотя Ириней Лионский и предложил образец установления взаимосвязи двух Заветов в свете Христа, проблема детальной интерпретации отдельных текстов Ветхого Завета оставалась. Из тех, кто брался за решение этой проблемы, самым значительным автором ранней Церкви является Ориген Александрийский (185–254). Он создал обширные комментарии и гомилии почти на каждую книгу еврейского канона Писания, утверждая тем самым его место в Христианской Церкви и помогая установить принципы христианской экзегезы Ветхого Завета. В силу значимости труда Оригена для истории раннехристианской экзегезы мы кратко рассмотрим его подход к интерпретации Писания в контексте современного ему интеллектуального окружения.

Ориген и духовная экзегеза

Ориген был выдающимся экзегетом, но не много найдется в истории Церкви лиц, которые вызывали бы столь же напряженные дебаты и разногласия, как Ориген. Безусловно, один из самых влиятельных и ключевых мыслителей в истории ранней Церкви, он также нередко подвергался поношению и осуждению в ходе истории христианства со стороны тех, кто полагает, что именно его увлечение духовной экзегезой и философским размышлением привели к развитию учений, которые вступили в противоречие с более поздними критериями ортодоксии. В свете сказанного следует отметить, что Ориген верил в то, что Библия есть слово Бога, и как таковое она занимала центральное место в его жизни и мысли, выступая в качестве пробного камня для всего его учения. В действительности, одной из важнейших забот Оригена было помочь христианам, столкнувшимся с интеллектуальными вызовами третьего века, ответить на вопросы эллинистической философии и культуры в свете Писания. Однако, несмотря на его намерения и явную приверженность принципу авторитета Писания, многие считали, что использование Библии Оригеном в значительной мере скомпрометировало ее авторитет и создало благоприятные предпосылки для зарождения и распространения ересей.

Для того, чтобы лучше понять принципы подхода Оригена к библейской экзегезе, важно помнить об интеллектуальной и культурной среде, в которой он находился. Ориген вырос в христианской семье. Его отец, преуспевающий и влиятельный человек, дал сыну эллинистическое и христианское образование, сконцентрированное на изучении литературной классики Древней Греции и на Библии. В результате Ориген вырос образованным эллином и верным христианином. Это двойное образование, несомненно, было причиной некоторого внутреннего напряжения в Оригене, так как он пытался примирить свою приверженность христианской вере и Библии с эллинским мировоззрением, в котором его воспитывали. С точки зрения эллинизма, христианство мало чем отличалось от темных суеверий многочисленных варварских народов, и Библия представлялась второсортным собранием текстов, не заслуживающих серьезного рассмотрения с точки зрения греческих эстетических стандартов. Ориген был не первым, кому пришлось столкнуться с данным напряжением. Он многому научился у предшествующих опытов встречи иудаизма и христианства с эллинизмом, в особенности, с философией платонизма, пытаясь утвердить вероучение Библии в контексте эллинской интеллектуальной среды. Отвечая на культурные и философские вызовы эллинизма, Ориген проявил необыкновенную продуктивность, что проявилось в преподавании, проповеди, путешествиях и написании книг. Перечень его трудов включает множество прикладных и теоретических сочинений по теологии, философии, апологетике и толкованию Библии, и он был поистине одним из самых плодовитых писателей античного мира. К сожалению, большинство его трудов не сохранилось, а из дошедших до нас многие доступны только в латинских переводах.

Среди множества трудов Оригена две работы занимают чрезвычайно важное место в истории ранней Церкви и христианской мысли. Сочинение «О началах» представляет собой упорядоченное и систематическое изложение богословских и философских позиций Оригена относительно Бога, творения, Иисуса Христа, Божественного Логоса и спасения. Это одно из великих классических сочинений христианской мысли, представляющее собой и философское рассуждение о связи Бога и мира, и попытку связного систематического богословского синтеза, основанного на логическом раскрытии основных положений христианской веры. Как таковое, это сочинение может быть понято как первая попытка формальной разработки систематического богословия в истории Христианской Церкви. Второе произведение, «Против Цельса», представляет собой обстоятельную защиту христианской веры от критических выпадов римского философа Цельса. Ориген стремится показать превосходство вероучения и мудрости Библии над учениями и мудростью греческой философии. Этот обстоятельный, пункт за пунктом, ответ Цельсу внес весомый вклад в рост убедительности христианской веры и уважения к ней в античном мире и является выдающимся апологетическим документом в истории Церкви. Эти сочинения решительно развенчали мнение, согласно которому христианство было лишь очередным народным суеверием, и послужили утверждению интеллектуальной убедительности веры в отношении к греческой философии и эллинистической культуре.

Принимая многое из философии Платона и греческой философской традиции в целом, Ориген утверждал при этом, что в лучшем случае ей дано было лишь предчувствовать полноту грядущей истины, обретаемой в Божественном откровении. Он также утверждал, что при всех своих достоинствах философия не могла привести к подлинному и истинному познанию Бога в силу своей сильной зараженности ложными и ошибочными идеями и их неотделимости от находимых в ней здравых начал. Несмотря на своё критическое отношение к философии, Ориген верил, что сама христианская вера является видом божественной философии, которая, превосходя и вытесняя все остальные виды философствования, могла их плодотворно использовать для приведения людей к истинному познанию Бога и спасению. Таким образом, христиане могут с выгодой изучать греческую философию или другие языческие учения и заимствовать истины, находимые в этих источниках, для объяснения Евангелия и христианской веры. Для обоснования данного тезиса Ориген прибегал к аналогии из Ветхого Завета: как израильтяне в Книге Исхода забрали с собой собственность египтян во время выхода из Египта[6], так и народу Божьему позволено использовать истины языческой культуры и философии — «трофеи египтян» — в занятиях богословием и толкованием Библии.

Эта готовность использовать достижения греческой мысли, по–видимому, нигде не проявляется у Оригена с такой силой, как в духовном и аллегорическом подходе к толкованию Писания. Он утверждал, что в Библии содержатся три уровня смысла сообразно трехчастному устройству человеческого существа, состоящего из тела, души и духа, представление о котором содержится и в посланиях апостола Павла и в платонической философии. «Телесный» уровень Писания — это просто «буква» текста, то есть буквальное значение написанного, которое особенно полезно для удовлетворения нужд более простых людей. «Душевный» (или психический) уровень смысла можно понять как нравственное значение текста, предлагающее руководство относительно правильного и подобающего поведения. У Оригена присутствует некоторая неясность в отношении того, как применяется данный смысл: во многих случаях он просто утверждает, что библейские истории содержат этические и моральные принципы, которые можно извлечь из буквального и исторического значения текста. Третий и наиболее важный уровень смысла — духовный или аллегорический, затрагивающий глубинный пласт текста и указывающий на Христа и на отношение христианина с Богом. Ориген верил, что этот духовный/мистический смысл, пусть часто и в сокрытом виде, всегда присутствует в тексте Писания. Задача христианского толкователя — выявить этот сокрытый смысл для собирания глубочайших и драгоценнейших богатств Писания в сокровищницу Церкви. В истории Церкви вплоть до шестнадцатого столетия Ориген играл ведущую роль в утверждении главенства данного подхода в библейской экзегезе.

Примеров подобной попытки вскрытия духовного смысла библейских текстов в трудах Оригена много, особенно в его комментариях и гомилиях на книги Ветхого Завета, связанных с историей Израиля. Например, в двадцать седьмой проповеди на Книгу Чисел Ориген предлагает детально разработанное представление о духовном росте верующего в течение жизни, основанное на упоминании о сорока двух станах Израиля в пустыне (Числ 33). Ориген начинает с вопроса, почему Бог захотел, чтобы данный перечень был включен Моисеем в текст Писания: «Для пользы ли нам или же без пользы это упоминание в Писании о станах детей Израиля? Кто посмеет утверждать, что записанное «по слову Господню» бесполезно и не содействует спасению, а представляет собой лишь описание произошедшего и случившегося давно, но к нам никоим образом не относящегося в тот момент, когда это место читается?»[7]

Для Оригена, поскольку Библия есть боговдохновенное Слово Божие, она никогда не бывает посвящена исключительно земным делам истории и происшествиям. Скорее, она излагает таинства Бога во Христе и направляет к жизни духовной. Поэтому христианский толкователь должен исследовать текст различным образом для того, чтобы раскрыть его истинный и глубочайший смысл. Согласно Оригену, станы путешествующих сынов Израиля занесены в Книгу Чисел для того, дабы мы могли представить то долгое духовное путешествие, с которым мы сталкиваемся как христиане; в свете этого знания мы не должны «позволять безделью и небрежению губить время нашей жизни»[8]. Далее, каждый стан обладает особым духовным смыслом вплоть до окончания путешествия на берегах реки Иордан. Это позволяет нам осознать, что всё путешествие предпринято и «весь путь пройден с целью прибытия к реке Божьей, с тем, чтобы мы стали соседями потока Премудрости и нас омывали волны божественного знания, и чтобы, очищенные ими, мы могли стать достойными вхождения в землю обетованную»[9].

Такой подход к истолкованию часто поражает современного читателя как необычный, неправомочный и потенциально опасный. Почему же Ориген избрал подобный метод? Во–первых, следует указать, что аллегория принадлежит наследию греческой мысли и относится к ключевым элементам эллинского образования Оригена. Изначально аллегория использовалась как средство для защиты убеждения, что поэмы Гомера «Илиада» и «Одиссея» были созданы по вдохновению свыше. Обвинения в адрес поэм были вызваны, с одной стороны, элементами сомнительной морали в их содержании, а с другой — динамикой меняющихся религиозных убеждений в культуре древних греков. Защитники Гомера утверждали, что означенные поэмы символичны и что при чтении в истинном, аллегорическом ключе они не содержат в себе ничего непристойного с точки зрения морали или скандального с точки зрения религии. Со временем методы аллегорического толкования становились всё более изощренными с развитием платонистического убеждения, что мифы и символы необходимы для сообщения истин, иначе недоступных. Это платонистическое убеждение в ценности мифов и символов стало существенной частью мировоззрения Оригена, в котором аллегория служила важным и мощным средством передачи религиозной и философской истины.

Помимо усвоения этого общефилософского признания ценности аллегории как метода интерпретации Ориген был знаком с долгой традицией духовной экзегезы текстов Библии, ведущей начало от еврейской общины в Александрии (Египет), использовавшей данный метод для демонстрации совместимости Писания с греческой философией. Ведущим еврейским представителем данного подхода был Филон Александрийский (20 г. до н. э. – 50 г. н. э.), и, хотя его наследие со временем утратило популярность среди евреев, оно было с воодушевлением воспринято христианами и, вероятно, дошло до Оригена через посредство Климента Александрийского. Таким образом, Ориген унаследовал твердое убеждение в целесообразности и эффективности аллегории как средства передачи глубочайших философских и богословских истин, а также представление, что Библия, боговдохновенное Слово Божие, подлежит аллегорической интерпретации для постижения ее духовного смысла.

В дополнение к этой дани эллинистической философии и культуре в самом Писании Ориген нашел многочисленные свидетельства в пользу применения духовной экзегезы, берущее начало от христианского убеждения, что весь Ветхий Завет есть пророчество о Христе, Который есть истинный ключ к пониманию еврейской Библии. В третьей главеВторого послания апостола Павла к Коринфянаммы читаем, что у евреев, отрицающих Христа, на лице ина сердце ихнаходится покров, который скрывает от их восприятия истинный смысл Писания и ограничивает их буквой, которая убивает[10]. Только через обращение к Христу это покрывало снимается, и тогда обнаруживается животворящий духовный смысл текста. Для Оригена это означало, что духовная экзегеза необходима для понимания истинного, христологического, смысла Ветхого Завета.

Среди наиболее значительных мест Нового Завета, к цитированию которых Ориген прибегает для оправдания собственного подхода к духовному толкованию, важное место занимает десятая главаПервого послания апостола Павла к Коринфянам,где пребывание в облаке, пересечение Красного моря, манна, истечение воды из камня и поражение смертью в пустыне представляют собой крещение, Евхаристию и наказание за грех. Смысл этих событий обобщается Павлом в понятии типа: каждое из происшедших с израильтянами событий есть тип (греч.typikos), то есть образ или пример, записанный для наставления живущих по пришествии Христа (1 Кор 10:11). Для Оригена это подразумевало, что Ветхий Завет был написан для будущих христиан, которые обязаны искать духовное толкование, ибо оно продолжает жить и сохраняет свою обязующую силу и тогда, когда многие ритуалы и законнические предписания не были более обязательны в буквальном смысле. В четвертой главеПослания к Галатамвстречается еще одно весьма важное место: Сара и Агарь символизируют собой два Завета, где Исаак, сын свободной жены Сары выступает прототипом христиан, а прототипом евреев становится Измаил, сын рабыни Агари. Важность этого места — в откровенном использовании аллегории. Другие упомянутые Оригеном примеры включают такие места, как Мф 12:39–40, где три дня и три ночи, проведенные пророком Ионой в чреве кита, символизируют три дня и три ночи, которые Сыну Человеческому суждено было провести в сердце земли; Мф 26:61 и Ин 2:19–21 , где храм рукотворный символизирует храм тела Иисуса Христа; Гал 3:16, где семя Авраама отождествлено со Христом, Который исполнит обетование патриархам; и Евр 8, где ветхозаветные церемонии служатобразом и теньюнебесного. Для Оригена было очевидно, что многочисленные примеры в писаниях апостолов, ставших частью Нового Завета, оправдывают и придают законную силу духовному толкованию Ветхого Завета и — расширяя область применения — всего Писания.

Взятые вместе культурные представления эллинистического мира, христианская вера в боговдохновенную природу Библии, центральное место Христа и учение Нового Завета настоятельно делали, согласно Оригену, применение духовного толкования необходимым. В данном контексте мы можем выделить три дополнительные апологетические, или прагматические, импульса, которые предопределили его выбор в пользу аллегории. Во–первых, в контексте эллинистической Александрии утверждение о боговдохновенности Библии потребовало её аллегорической интерпретации. Утверждение, что она не может или не должна быть истолкована в аллегорическом ключе было бы равносильно отрицанию её боговдохновенности. Утверждение Библии как Слова Божьего содержало в себе представление, что её форма и вероучение соответствуют высшим культурным стандартам. Во–вторых, иудейские критики христианства настаивали на том, что Христос не исполнил многие из пророчеств о Мессии. Ориген верил, что усмотрение более глубокого смысла пророчеств Ветхого Завета в свете духовного толкования способно преодолеть эти сомнения, возражения и нападки. В–третьих, гностические секты отвергали Ветхий Завет на том основании, что он учит о Боге, отличном от Того, Который открылся во Христе. Они полагали, что в отличие от новозаветного Бога любви, Божество Ветхого Завета было мстительно, завистливо, капризно и часто прямо повинно в грехе и зле. Исходя из собственных философских допущений, Ориген находил данное заключение неизбежным в том случае, если библейские тексты надлежало понимать только буквально, и поэтому он последовательно настаивал на их аллегорическом понимании. В частности, он прибегал к тому аргументу, что сами тексты часто нарочито «темны» и несвязны. И это для того, чтобы побудить читателя искать их истинный, духовный смысл. Наконец, отвечая тем, кто мог бы утверждать, что многозначность текста, порожденная данным подходом, вела к толковательному хаосу, Ориген настаивал, чтобы практика христианской духовной экзегезы всегда осуществлялась в строгих рамках «правила веры» — сжатого выражения ортодоксального христианского учения, — такого как, например, апостольский Символ веры, которому, согласно традиции, учили сами апостолы и который был сохранен в Церкви.

Оценивая наследие Оригена, не следует упускать из виду, что в его время многие христианские богословские положения были либо еще недостаточно разработаны, либо еще не соблюдались с долей строгой обязательности. Труды Оригена стали решающим фактором в преодолении сложившейся ситуации: они содействовали установлению интеллектуальной состоятельности веры в эллинистическом окружении, изучению внутренней связности христианского вероучения и его соотношения с более широкими философскими и культурными вопросами и чаяниями. То обстоятельство, что сам Ориген в ряде случаев заблуждался в своих исследованиях, едва ли удивительно. Он был одним из первых христианских мыслителей, кто уделял постоянное внимание многочисленным проблемам вероучения. И хотя многие из его положений в свете более поздних критериев представлялись неортодоксальными, важно помнить, что он был выдающимся мыслителем, творившим в процессе проб, ошибок, критической переоценки и конструктивного усовершенствования, из которых со временем возник ортодоксальный консенсус, и что сам Ориген был всегда верен стандартам ортодоксального вероучения своего времени.

Главные христианские экзегеты

Хотя важность Оригена в истории раннехристианской экзегезы стала основанием для пространного предшествующего раздела, он был далеко не единственным значительным толкователем Писания. Среди них также восемь отцов Церкви: Афанасий Александрийский (ок. 295–373), Григорий Назианзин (330–389), Василий Кесарийский (330–379) и Иоанн Златоуст (344–407) с грекоязычного Востока и Амвросий Медиоланский (333–397), Иероним Стридонский (ок. 340–420), Августин Иппонский (354–430) и Григорий Великий (ок. 540–604) с латиноязычного Запада.

Афанасий был епископом церкви в Александрии и последовательным защитником полноты Божественной природы в Иисусе Христе. Он выступал против позиции Ария и его последователей, учивших, что Сын Божий был сотворенным существом, несомненно, возвышенным, но при этом, тем не менее, получившим начало; на этом основании Его не следовало называть единосущным Богу. Арий выразил эту позицию в известной фразе «было время, когда Сына не было». Афанасий был убежден, что такая позиция в сущности подрывала основы христианского Евангелия, и ревностно защищал воплощение, веру в то, что Бог Сын, Который есть Бог истинный вместе с Отцом и Духом Святым, по воле Своей соединил Божественную природу с природой человеческой в акте любви и смирения, дабы восстановить связь мятежных людей с их Творцом. Его наиболее значительные труды «О воплощении» и «Три слова против ариан» отстаивают означенные принципы ортодоксальной веры и в полной мере иллюстрируют, как он толковал Библию и использовал её тексты для решения сложных и актуальных богословских вопросов ранней Церкви. Необходимо отметить, что, несмотря на активное неприятие учения Ария в отношении личности Христа — учения, которое можно обнаружить в сочинениях Оригена, — Афанасий, тем не менее, оставался в большом долгу перед Оригеном и богословскими и герменевтическими традициями Александрии.

Григорий Назианзин и Василий Великий были близкими друзьями, жившими в римской провинции Каппадокия. Они были ядром отцов–каппадокийцев, к которым также принадлежали Григорий Нисский (335–395) и Амфилохий Иконийский (ок. 339–403). В трудах этих деятелей Церкви богословские взгляды Афанасия были развиты, расширены и плодотворно использованы на благо церковной мысли и применительно к жизни Церкви. Григорий Богослов не был плодовитым писателем и не оставил никаких библейских комментариев. Тем не менее, будучи епископом Константинополя, он излагал и защищал ортодоксальную веру Церкви в ряде проповедей, вызвавших широкое внимание и восхищение. Пять из них стали известны как «Слова о богословии» и обеспечили автору репутацию одного из самых искусных защитников веры, а также почетное звание «Богослова». Слова представляют собой итог длительного, тщательного и интенсивного исследования сути христианского вероучения и соответствующих выводов для жизни Церкви; они также содержат важнейшие положения тринитарного богословия в истории ранней Церкви.

Василий Великий служил епископом в Кесарии и был выдающимся церковным иерархом и государственным деятелем, а также ведущим толкователем христианского вероучения. За выступления в защиту ортодоксии его почитали «вторым Афанасием». Он также известен реформой литургии и основанием и развитием монашества. Пожалуй, самым важным его трудом является трактат «О Святом Духе», в котором он рассматривает отношения Духа с Богом–Отцом и Богом–Сыном и делает важный вклад в развитие учения о Святой Троице. Этот его труд насыщен экзегезой. И Григорий Богослов, и Василий Великий с большим уважением и восхищением относились к трудам Оригена, и итогом их совместного труда стала «Филокалия» — представительная антология трудов Оригена, послужившая расширению его влияния на Церковь. Интересно, что, несмотря на явную высокую оценку Оригена, в своем «Шестодневе» (греч. «Гексамерон») Василий Великий очень критичен по отношению к его использованию аллегорического метода в толковании творения. «Шестоднев» включает девять проповедей на начальные главы Книги Бытия, и в девятой Василий бросает аллегорической интерпретации один из самых решительных вызовов, предпринятых в ранней Церкви: «Я знаю законы аллегории, хотя скорее из трудов других, чем на собственном примере. И в самом деле, находятся и такие, кто вовсе не допускает буквального понимания в Писании, и для кого вода — не вода, а явление иной природы, и кто усматривает в растении ли, в рыбе ли только то, что им подсказывают их фантазии. <…> Для меня же трава — это трава; растение, рыбу, зверя, домашнее животное, — все из них я воспринимаю в буквальном смысле»[11]. Следует отметить, что Василий был озабочен деятельностью таких групп, как гностические секты, подобные маркионитам и валентинианам, которые прибегали к аллегорическим или «духовным» методам толкования для критики и ухода от очевидного смысла Писания с целью продвижения собственных искажающих толкований в ущерб христианской ортодоксии.

Иоанн Златоуст был знаменитейшим проповедником своего времени, за что, начиная с шестого века, ему присвоили прозвище «Златоуст» (греч. Хризостом). Никто другой из греческих отцов Церкви не оставил столь значимого и богатого литературного наследия в виде многочисленных гомилий (проповедей) на различные книги Библии. В добавление к широкому признанию в качестве проповедника, ни один другой писатель Восточной Церкви не вызвал такого, как он, всеобъемлющего восхищения, следствием чего стало его почитание среди отцов Церкви как на Востоке, так и на Западе. О масштабе его популярности свидетельствует уже тот красноречивый факт, что по истечении веков обширное собрание его трудов сохранилось почти во всей его полноте. Он может быть отнесен к ведущим представителям Антиохийской традиции экзегезы с его вниманием к буквальному или прямому смыслу текста и уклонению от широкого применения аллегорического метода, к которому так тяготели Ориген и Александрийская школа толкования в целом.

Другие ведущие представители данной группы толкователей — Диодор Тарсийский (ок. 330 – ок. 394), Феодор Мопсуестийский (350–428) и Феодорит Кирский (386–457). Хотя Антиохийская и Александрийская школы ясно обнаруживают различие между собой в свете распределения акцентов интерпретации, необходимо отметить, что данные ярлыки, в известной мере полезные, могут в определенных случаях оказаться также слишком схематичными и даже вводящими в заблуждение. Так, например, Ориген, хотя, как мы об этом упоминали выше, и развивал духовный или аллегорический подход к прочтению Библии, все же вовсе не сторонился и прямого буквального смысла библейских текстов. Сходным образом, в то время как Иоанн Златоуст и другие антиохийцы уделяли пристальное внимание прямому смыслу текста, они также практиковали типологические прочтения текста, весьма близкие к тому, что Ориген мог бы описывать в терминах духовной экзегезы. В этой связи представляется наиболее конструктивным рассматривать различия между двумя означенными подходами к экзегезе в терминах избранных направлений и отдельных тенденций в интерпретации, нежели в терминах раз и навсегда установленных взаимоисключающих позиций.

В Западной Церкви Амвросий Медиоланский является одной из наиболее влиятельных фигур среди латинских авторов в определении главного направления интерпретации текста Писания. Он был сыном преторианского префекта в Галлии и получил образование в русле традиционного обучения свободным искусствам в ходе подготовки к карьере юриста и оратора. После назначения губернатором с резиденцией в Милане он так прославился своей мудростью и справедливостью правления, что, когда со смертью арианского епископа Милана Авксентия на выборах нового епископа разгорелся конфликт между соперничающими фракциями, обе стороны потребовали назначения Амвросия. В целях обеспечения мира он неохотно, но согласился, несмотря на фактическое отсутствие богословской подготовки и даже на то обстоятельство, что он еще не был крещен. В течение недели он был окрещен и назначен епископом Милана. Стремясь всемерно расширить свои познания в области богословия, Амвросий прочел многое из произведений предшествующих христианских авторов и был в особенности увлечен Оригеном и Александрийской традицией. Со временем Амвросий стал одним из наиболее авторитетных проповедников и учителей. При этом он методично применял аллегорическое толкование как средство постижения смысла библейских текстов. Многие из его проповедей были опубликованы и оказали большое влияние на Западную Церковь в деле расширения влияния Оригена и Александрийской школы.

Иероним Стридонский, по общему мнению, является величайшим филологом–библеистом за всю историю латиноязычной Церкви. Он получил строгое и основательное классическое образование в Риме, где изучал классическую литературу, в особенности Вергилия и Цицерона. Он также изучал греческий и древнееврейский языки. В отношении последнего он был единственным среди восьми упомянутых отцов Церкви, кто глубоко его освоил. Его филологическая образованность легла в основу переводческого труда, позволившего ему сыграть решающую роль в распространении библейских и патристических текстов на Западе. Он выполнил многочисленные переводы произведений ранних греческих отцов Церкви, равно как и свой знаменитый перевод обширных разделов Библии, которые позднее составили Вульгату.

При оценке его места в истории Церкви прежде всего принимается во внимание его труд как переводчика. Тем не менее в дополнение к его заслугам по переводу Писания Иеронима по праву следует отнести к выдающимся толкователям, поскольку ему принадлежит ряд важных комментариев и циклов проповедей на библейские тексты. Он также оставил множество писем, сохранившихся до настоящего времени и содержащих множество интересных комментариев по вопросам богословия и библейской экзегезы. На раннем этапе своей жизни Иероним весьма сочувственно относился к богословским взглядам Оригена и к егоподходу к экзегезе,но позднее его позиция стала весьма критичной, в особенности по мере того, как творчество Оригена становилось для него предметом более глубокого и тщательного критического анализа. Его в особенности заботило то обстоятельство, что аллегорические методы легко могли попасть в опасную зависимость от субъективистского произвола толкователя и привести к искаженным взглядам на библейское вероучение и христианскую веру. И чем более тщательному рассмотрению подвергались отдельные богословские позиции Оригена, тем больше вопросов поднималось в отношении его герменевтического подхода, применявшегося им для обоснования собственных взглядов.

Самым выдающимся и продуктивным богословом латинской Церкви был Августин, епископ Иппонский. Он также принадлежит к числу наиболее влиятельных деятелей в истории Западной Церкви, оставивших неизгладимый отпечаток на ее богословской и экзегетической традиции и практике. Он родился в Северной Африке и получил традиционное латинское образование, а затем продолжил свои обучение и практику преподавателя в Риме и Милане. В течение некоторого времени Августин относил себя к манихеям, а позднее был увлечен философией неоплатоников. Как преподаватель риторики в Милане, он встретился с Амвросием Медиоланским, проповеди последнего привели его к христианству. Ключевая роль в обращении Августина принадлежала учению Амвросия о духовном понимании и толковании Библии. До момента встречи с Амвросием многие действенные аргументы манихеев против христианства, которые сам Августин расценивал как весьма весомые, основывались на манихейской критике буквального прочтения Библии, и в особенности книг Ветхого Завета. Августин и сам находил, что последний содержит многое из того, что он полагал недостойным Бога, и он категорически не мог принять допущения о Боге как о физическом существе, связанном с буквальным пониманием библейского вероучения о том, что человек был сотворен по образу и подобию Бога.

Именно духовное, аллегорическое, образное истолкование Библии, которое он нашел в проповедях и в вероучении Амвросия, убедило Августина в достоверности свидетельств Библии и в её состоятельности перед судом философов, а также в несостоятельности нападок манихеев на христианскую веру. Где прежде он видел беззащитность христианского вероучения перед манихейской критикой, теперь он видел состоятельность и убедительность церковного учения, в особенности же в изложении его Амвросием Медиоланским. Вскоре после состоявшегося пересмотра прежних взглядов и духовного обращения Августин отрекся от манихейства и был крещен с именем Амвросий перед своим возвращением в северную Африку, куда он был назначен священником. Позднее он был избран епископом Иппонским и занимал эту кафедру вплоть до конца жизни. В то время как «Исповедь» и «О граде Божием» являются наиболее известными трудами Августина, он также написал значительное число полемических сочинений против манихеев, донатистов и пелагиан, в которых Писание используется для решения различных богословских, моральных и практических вопросов. Кроме этого, ему принадлежат многочисленные комментарии и проповеди на различные книги Библии.

Подход Августина к экзегезе нелегко поддается классификации. Хотя он и унаследовал духовный и типологический подход к прочтению Библии от Амвросия Медиоланского и предшествующей традиции, ему также принадлежат некоторые из наиболее значительных в ранней Церкви аргументов в пользу прочтения библейского текста как исторического. В книге «О граде Божием» он представляет всю историю человечества с точки зрения истории спасения, излагаемой в Библии, предлагая, таким образом, характерно христианскую историографию, основанную на вере в то, что Библия содержит описание руководства и воздействия Бога на и через людей в конкретных исторических обстоятельствах и ситуациях с целью откровения им замыслов и плана Бога относительно всего творения. В дополнение к сочетанию буквального, исторического и аллегорического методов особый вклад Августина в развитие библейской экзегезы состоит в акценте на основополагающей роли любви в постижении Библии и вере в то, что принцип любви применим ко всем частям Библии и способен раскрыть ее глубочайшие тайны вероучения и для простых, и для мудрых. Благодаря этому он сделал Библию, в том числе и ее самые труднопостижимые места, доступными для рядовых членов Церкви.

Подход Августина был развит в творчестве последнего из западных учителей Церкви, Григория Великого, папы Римского в 590–604 гг. Григорий — важный представитель периода перехода от раннего христианства к Средневековью. Он рассматривается историками как последний великий деятель эпохи отцов Церкви и первый среди деятелей Средневековья. Властный администратор и плодовитый писатель, особенностью которого был практический, а не созерцательный, склад ума. Его самый значительный и влиятельный труд — «Пастырское правило», в котором излагаются принципы и наставления относительно пастырской жизни и призвания епископа как пастыря душ. Эта книга стала образцом духовного руководства для средневековых епископов и пастырей и оказала решающее воздействие на формирование пастырского служения в истории Западной Церкви. Что касается чтения Писания, Григорий, подобно Амвросию Медиоланскому, с воодушевлением пользовался методом аллегории с целью проникновения в его глубокие, сокрытые тайны, и этот подход в избытке присутствует в его различных комментариях и проповедях. Его сочинения имели большое значение в установлении и оформлении экзегетической практики средневековья, а также в обеспечении жизнеспособности аллегорической и духовной экзегезы в жизни Западной Церкви на протяжении этого периода в истории.

В дополнение к указанным восьми авторам в число значительных толкователей ранней Церкви также входят Ефрем Сирин (306–373), упомянутый выше Григорий Нисский, а также Цезарий Арльский (468–542) и Беда Достопочтенный (632–735). Ефрем Сирин, первый великий писатель сирийского христианства, был автором многочисленных произведений и представляет традицию интерпретации, по большей части независимую от наследия грекоязычных церквей Александрии и Антиохии. Григорий Нисский, брат Василия Великого и один из вышеупомянутых отцов–каппадокийцев, известен многочисленными философскими, богословскими и моралистическими сочинениями. Цезарий Арльский, служивший епископом в течение сорока лет, обнаруживает в своих сочинениях глубокое знание латинской экзегетической традиции, но вместе с тем в них также заметно влияние Оригена, доступ к трудам которого Цезарий, вероятно, получил через латинские переводы Руфина и Иеронима. Беда Достопочтенный получил классическое образование в монашеской традиции и стал одним из самых образованных и многосторонних писателей своего времени. Хотя Беда принадлежит периоду раннего Средневековья, его широкие познания в области раннехристианской экзегезы позволяют нам считать его труды частью традиции ранней Церкви.

Принципы отбора комментариев

Построчные комментарии на исторические книги Ветхого Завета или труды, посвященные детальному и исчерпывающему рассмотрению этих книг, в наследии отцов ранней Церкви редки и немногочисленны. Поэтому большинство цитат в этом томе взяты из богословских и пастырских трактатов, проповедей и писем, далеких тематически от повествовательных книг Ветхого Завета и не относящихся непосредственно к изложению и объяснению этих книг в целом. Такой вид «комментария по поводу», проясняющего различные части Писания, столь распространен в трудах отцов Церкви, что почти все их произведения содержат ту ли иную форму цитации и комментария на тексты Библии.

Среди произведений отцов Церкви, посвященных непосредственно текстам Писания, распространены три литературные формы или жанра: проповеди (лат. homoliae, sermones), комментарии и вопросы. Из них первые два — проповеди и комментарии — самые распространенные, в то время как жанр вопросов (точнее, вопросов–ответов) — весьма характерный для древних философов и учителей твердо установившийся назидательный подход и часто используемый литературный прием. Каждая из этих литературных форм представлена среди небольшого количества текстов, касающихся книг Иисуса Навина, Судей, Руфи, Первой и Второй Царств (или Самуила).

Среди трудов, посвященных специально этим книгам, самыми значительными являются проповеди (гомилии) Оригена на отдельные главы или места Священного Писания, которые он предлагал разным группам — в том числе новообращенным христианам — для изложения христианского вероучения. По имеющимся свидетельствам, Ориген постоянно проповедовал в течение всей своей жизни, и, как пишет его биограф Памфил, в жизни Оригена были длительные периоды, когда он проповедовал почти каждый день. За период своей проповеднической деятельности Ориген составил рассуждения и комментарии почти на все книги Библии, но, к сожалению, большинство из них не сохранилось. Из почти шестисот написанных им проповедей до нас дошли двадцать гомилий на Книгу пророка Иеремии, одна — на 28-ю главу Первой книги Царств, и еще несколько фрагментов. Однако почти две сотни его проповедей доступны в различных латинских переводах, преимущественно Руфина и Иеронима Стридонского. Для нашего тома особенно важны двадцать шесть проповедей на Книгу Иисуса Навина, которые сохранились в переводе Руфина. Эти проповеди — единственный цикл проповедей на данную книгу и единственное подробное ее толкование, оставшееся от периода ранней Церкви. Это касается, в частности, обстоятельного обсуждения некоторых глав Книги Иисуса Навина и объясняет причину преобладания цитат из Оригена в соответствующих местах данного тома. Эти проповеди также ценны и тем, что представляют собой наглядную иллюстрацию применяемого Оригеном метода толкования. Особый интерес представляет собой связь между Иисусом Навином и Иисусом Христом. Поскольку эти два имени одинаково звучат и пишутся в греческом языке, Ориген делает предположение в своем толковании, что имя (передаваемое Руфином как «Jesu»), относится не только к Иисусу Навину, но типологически также и к Иисусу из Назарета. Это позволяет ему прямо и однозначно связать ветхозаветную историю вхождения Израиля в землю обетованную, а также ее захвата и раздела с христианским повествованием об Иисусе Христе и Церкви. Такого рода типологическая интерпретация постепенно стала общепринятой практикой в раннехристианской экзегезе. В дополнение к этим гомилиям Ориген написал ряд проповедей на Книгу Судей, из которых девять сохранились в переводе Руфина, и на Первую книгу Царств, из которых мы располагаем лишь относительно небольшими фрагментами в латинских переводах[12].

Из греческих комментариев следует также упомянуть восемь проповедей на первые пять исторических книг Ветхого Завета, принадлежащих Иоанну Златоусту и созданных в 387 г. Они посвящены действующим лицам и событиям из Первой Книги Царств: пять из них относятся к Анне и три — к Давиду и Саулу. Также Прокопию из Газы принадлежит построчный греческий комментарий (в некоторых местах не столь подробный) на исторические книги, где предлагается ряд лингвистических и текстологических догадок, а также несколько проницательных христологических истолкований.

Из латинских сочинений до нас дошли два полных построчных комментария на Первую книгу Царств. Первый из них, «Шесть книг на Первую книгу Царств (Самуила)», принадлежит Григорию Великому и дает расширенное и подробное толкование библейского текста, в котором автор широко использует метод духовной экзегезы для демонстрации его связи с откровением Христа и христианской верой, а также для объяснения значимости этого повествования для современной ему Церкви. Великолепное сочетание богословского, духовного, пастырского и моралистического элементов в комментариях Григория демонстрирует его блестящее мастерство экзегета и значимость как одного из ведущих представителей святоотеческой традиции толкований на Писание, внесшего богатый вклад в развитие экзегезы в Западной Церкви. Второй важный для нас комментарий — «Четыре книги на Первую книгу Царств (Самуила)» — принадлежит Беде Достопочтенному, автору многих трудов по толкованию Библии. Несмотря на то, что данное сочинение было менее влиятельно по сравнению с трудом Григория Великого, тем не менее оно представляет собой изящный и ясный образец библейского комментария, принадлежащего латинской раннехристианской экзегезе.

За исключением упомянутых нами немногочисленных проповедей и комментариев, все остальные труды, посвященные историческим книгам начиная от Иисуса Навина и заканчивая Второй (в Септуагинте — Четвертой) книгой Царств, относятся к вопросно–ответному жанру. Первый из них принадлежит Августину Иппонскому. В сочинении «Вопросы на Семикнижие»[13]он выделяет и пытается преодолеть различные трудности, возникающие при чтении текста. Из 651-го вопроса, которые он ставит на протяжении своего труда, 30 относятся к Книге Иисуса Навина и 55 — к Книге Судей. Большинство его комментариев по каждому из вопросов состоит примерно из одного абзаца, иногда чуть более. Еще одно произведение Августина — «Семь книг высказываний на Семикнижие» — содержит список фраз и выражений, которые представлялись ему вызывающими вопросы, а также сопоставление нескольких латинских рукописей Семикнижия. Как и в своей первой книге на Семикнижие, здесь он предлагает краткие объяснения и решения обозначенных проблем.

Феодорит Кирский и Беда также написали подобные труды — «Семь вопросов на Восьмикнижие»[14]и «Тридцать вопросов на Первую книгу Царств (Самуила)» соответственно. Они содержат рассуждения по различным разделам исторических книг начиная от Книги Иисуса Навина и заканчивая книгами Самуила.

В целом, данный экзегетический материал представляется менее интересным и ценным на фоне комментариев первых двух из рассмотренных нами жанров, и этим объясняется сравнительно умеренное цитирование его в данном томе. Как можно заметить, количество трудов, посвященных избранным историческим книгам, весьма невелико, и, за исключением сочинений Оригена, они почти не содержат подробного обсуждения и построчного комментирования, и комментарии отцов Церкви на данный раздел Писания в лучшем случае можно охарактеризовать как склонные к неравномерности.

В результате, хотя значительное количество материала может быть найдено на яркие и запоминающиеся эпизоды, описанные в данной части Писания — такие как, например, история блудницы Раав и враждебное столкновение Давида и Голиафа, — комментарии на более затемненные места и малопонятные события либо немногочисленны, либо отсутствуют вовсе. В иных случаях раннехристианские авторы составляли обширные комментарии на определенный эпизод или часть текста, в то время как другие толкователи обошли это место молчанием. Спорадическая и неровная природа комментариев на определенные части Писания негативно сказалась на объеме данного тома. Поэтому читатели обнаружат, что в некоторых местах приведен обширный комментарий, в то время как в других он минимален или отсутствует вовсе; или же, что один автор полностью доминирует в некоторых разделах тома. Это следует воспринимать как отражение особенностей патристического комментирования, а не вкусовых предпочтений редактора. Разумеется, определенные предпочтения и интересы редактора невольно играют роль при выборе и подаче материала, но я надеюсь, что здесь представлены вполне показательные образцы того, как Дух Бога Живаго наставлял раннюю Церковь через свидетельство Писания об Иисусе Христе.

Текст Ветхого Завета

Прежде чем перейти к заключению, мы должны сказать несколько слов о тексте Ветхого Завета, использовавшегося раннехристианскими толкователями для их комментариев. Наиболее влиятельной версией Ветхого Завета был греческий перевод, известный как Септуагинта — перевод «семидесяти толковников». Происхождение данного перевода восходит к третьему веку до Р. Х., когда, согласно сведениям, содержащимся вПослании Аристея(второй век до Р. Х.) и в еврейской традиции, египетский царь Птолемей Второй Филадельф (ум. в 246 до Р. Х.) захотел получить перевод еврейского закона для своей библиотеки в Александрии и нанял семьдесят два еврейских переводчика из Иерусалима для осуществления этого проекта. Со временем это мероприятие стало связываться со всем текстом еврейской Библии. В прологе греческой версии Книги Премудрости Иисуса сына Сирахова (Ecclesiasticus) указывается на то, что весь канон еврейского Писания был доступен на греческом языке уже к 132 году до Р. Х., однако совершенно ясно, что полный перевод был осуществлен в течение продолжительного времени.

Этот перевод на греческий язык повлек за собой не только вхождение Библии в новую языковую среду, но также и перенос ее в мир другого мышления — греческую интеллектуальную среду, в которой конкретные еврейские выражения и представления превратились в абстрактные понятия. В дополнение к созданию нового языкового и интеллектуального контекста Септуагинта отличается от еврейского Писания и в структурном отношении: в них различны порядок книг и деление, порядок расположения материала в самих книгах, а также и количество книг, так как Септуагинта включает в себя так называемые апокрифы, или «неканонические» книги, не входящие в состав Библии еврейской.

Ранняя Христианская Церковь унаследовала Септуагинту из иудейской традиции как свою собственную Библию. Писатели Нового Завета обычно цитировали Ветхий Завет по Септуагинте, и ранние отцы Церкви в целом рассматривали ее как нормативную версию Ветхого Завета, редко обращаясь к еврейскому тексту на основе убеждения в боговдохновенности Септуагинты. Христианское использование Септуагинты, а также обеспокоенность тем, что они воспринимали как чрезмерно свободную передачу в ней смысла еврейского текста, привело еврейских книжников к созданию нескольких альтернативных греческих переводов, которые они воспринимали как более согласные с еврейским Писанием. Хотя Септуагинта и была принята в Церкви как стандартная версия Ветхого Завета, отцы Церкви были знакомы и с этими более поздними еврейскими версиями и иногда ссылались и на них. Ориген, который в особенности интересовался соотношением Септуагинты с еврейским текстом и другими греческими версиями, создал «Гекзаплы», важный текстологический труд, шесть колонок которого предлагали читателю еврейский текст, его транслитерацию, три альтернативных перевода еврейских книжников на греческий, а также Септуагинту с аппаратом знаков и указаний для идентификации ее расхождений с еврейским текстом в отношение пропусков и добавлений.

Другие версии Ветхого Завета стали появляться позднее во втором веке в связи с решением задачи по переводу Септуагинты на латынь. Они появились сначала в таких провинциях, как Южная Галлия и Северная Африка, где потребность в переводе на местный диалект переживалась острее, чем в Риме, в котором широкое использование греческого языка продолжалось вплоть до третьего века нашей эры. Потребность в переводах Библии на латинский язык привела к созданию нескольких старых латинских версий, несших отчетливый отпечаток соответствующего местного происхождения. Три различные версии старого латинского перевода существенно различались между собой, и некоторые из них представляли свидетельства плохого знания греческого языка, а иногда даже и латинского.

Вплоть до пятого века большинство комментариев на Писание в латиноязычной Церкви основано на этих несовпадающих между собой старо–латинских версиях. Пользование этими переводами создавало вполне понятные проблемы для Западной Церкви, и стремление устранить сложности, неизбежные в означенных обстоятельствах, привело Иеронима Стридонского к составлению исправленного варианта латинской Библии, известного как Вульгата. Постепенно за период времени с конца четвертого до девятого веков Вульгата вытеснила из употребления старые латинские версии и стала рассматриваться в качестве стандартного варианта Библии в Западной Церкви. Знание этих обстоятельств помогает понять, почему приводимые комментарии отличаются друг от друга цитируемыми в них библейскими текстами.

Отцы Церкви комментируют или Септуагинту, или одну из древне–латинских версий, или Вульгату. Современные переводы Ветхого Завета[15]не основаны ни на одной из этих версий, но следуют еврейскому тексту, который был установлен и сохранен еврейскими филологами–масоретами в период между пятым и девятым веками нашей эры и получил название Масоретского текста (МТ). На сегодняшний день он является общепринятой версией еврейского Писания. На протяжении этого тома мы старались отмечать для читателей те места, где использованные патристические комментарии основаны на текстах Писания, отличающихся от Масоретского текста.

* * *

При составлении данного тома я получил большую помощь и поддержку, без которых данный проект не смог бы быть завершен. Я хочу поблагодарить всех сотрудников проекта раннехристианских комментариев на Писание и лично его директора, Джоэла Еловски. Вся эта работа выполнялась в светлой атмосфере общего духовного подъема и трудового энтузиазма. Я также хочу выразить мою благодарность Тому Одэну за то, что он предложил мне выступить в роли редактора этого тома. Кроме того, мне хотелось бы поблагодарить администрацию и профессоров моей семинарии за поддержку ими этого проекта. Однако главную благодарность заслуживает Линда Дитч, которая оказала мне большую помощь в обработке и организации материала, а также в проверке критического аппарата издания. Этот том я хочу посвятить Элио Куккаро, профессору христианского вероучения в Колледже Наяка (Nyack College), который первым познакомил меня с отцами Церкви во время весеннего семестра 1984 года и заронил в моей душе твердое желание их читать и учиться у них.

Джон Р. Франки

Библейская Богословская Семинария (Хэтфилд, Пенсильвания)

Июль 2004 г.