В современной социологии религии, начиная с работ Грейс Дейви, активно обсуждается феномен «Believing without belonging» (вера без принадлежности) и его зеркальный двойник — «Belonging without believing» (принадлежность без веры). Для крупных христианских Церквей и деноминаций вторая концепция стала вопросом выживания. Если бы завтра любая крупная Церковь провела тотальный экзамен на знание и принятие догматики среди своих членов, она рисковала бы сжаться до размеров крошечной секты.

Исторически стремление Церквей к масштабу было продиктовано не столько духовной экспансией, сколько их превращением в фундамент общественной и политической стабильности. Начиная с поздней античности, Церковь начала выполнять роль «социального цемента», обеспечивающего лояльность разнородного населения империи. В этой системе Церковь была обязана быть большой: она должна была вмещать всех подданных, от интеллектуала-неоплатоника до неграмотного крестьянина. Чтобы этот механизм работал, Церковь (если не богословски, но на практике) неизбежно становилась всё более универсальным и инклюзивным механизмом, создавая те самые «широкие коридоры», в которых разные люди могли сосуществовать, не вступая в конфликт.

В новое время к этому добавился фактор институциональной инерции. Церковь — это огромная инфраструктура: здания, образовательные системы, благотворительные фонды и бюрократический аппарат. Для поддержания жизни такой махины необходимы ресурсы, которые дает только массовость. В итоге возник замкнутый круг: чтобы сохранять влияние на общество и бюджеты, церковь должна удерживать миллионы; чтобы удерживать миллионы, она вынуждена размывать критерии входа. Так «малое стадо» превратилось в корпорацию, где сохранение доли рынка стало важнее чистоты первоначального продукта.

Чтобы оставаться большими, Церкви используют специфические операционные модели, которые позволяют объявлять миллионы людей «своими», даже если те верят кто во что горазд. Вот основные пять: