Тем не менее уже в середине XVI века начали появляться мыслители, которые ставили под сомнение сами основания господствующей системы взглядов. Особенно заметными такие голоса становились в тех регионах Европы, где контроль над интеллектуальной жизнью был менее жёстким, чем в крупных конфессиональных центрах.

На формирование подобных взглядов заметное влияние оказали анабаптисты и другие радикальные движения Реформации. Многие из них утверждали, что Царство Христово не принадлежит к миру политической власти, а потому светские правители не обладают полномочиями определять содержание религиозной веры или принуждать людей к её принятию.

Одним из наиболее известных представителей этого направления стал Себастьян Кастеллио. После разногласий с Жаном Кальвином он покинул Женеву и поселился в Базеле, где со временем получил должность преподавателя греческого языка. Даже там его взгляды неоднократно вызывали подозрения в религиозной неблагонадёжности, что хорошо показывает ограниченность интеллектуальной свободы даже в сравнительно терпимых городах того времени.

Решающим событием для Кастеллио стала казнь Мигеля Сервета. Под её впечатлением он опубликовал трактат «О том, следует ли преследовать еретиков», ставший одним из наиболее влиятельных произведений ранней истории борьбы за свободу совести. Спор между Кастеллио и Безой затрагивал не отдельные вопросы церковной политики, а фундаментальные представления о природе истины, власти и христианской морали.

Аргументы Кастеллио трудно назвать систематической политической теорией. Это скорее нравственный протест против практики религиозных преследований и попытка взглянуть на проблему через призму Евангелия. Кастеллио ставил перед своими читателями простой, но неудобный вопрос: насколько поведение христианских государств соответствует примеру самого Христа? В одном из наиболее известных фрагментов он обращался к Христу с риторическим вопросом: если пытки, казни и преследования действительно совершаются во имя Евангелия, то что тогда остаётся на долю его противников? Подобная риторика производила сильное впечатление именно потому, что выводила спор из области юридических и политических аргументов в область христианской совести.

Однако Кастеллио не ограничивался обращением к нравственному чувству. Он ставил перед своей аудиторией вопрос, способен ли в принципе человек с достаточной уверенностью определить, где заканчивается истина и начинается ересь?

Для большинства сторонников религиозных преследований ответ был очевиден. Ошибки могли возникать в частностях, однако фундаментальные истины христианской веры считались достаточно ясными. Кастеллио поставил под сомнение именно этот постулат. Если история церкви показывает, что в разные эпохи обвинения в ереси предъявлялись самым разным людям, то насколько надёжны современные суды в своих оценках? Если Христа и апостолов обвиняли в религиозных заблуждениях, то откуда уверенность, что нынешние власти не совершают аналогичных ошибок?

Неудивительно, что Кастеллио с подозрением относился к самому понятию «еретик». Изучая многочисленные богословские споры своего времени, он пришёл к выводу, что «еретик – это человек, который со мной не согласен», и не более того.

Даже Кастеллио не был сторонником полной религиозной свободы в современном понимании этого слова. Как и большинство его современников, он допускал возможность государственного вмешательства в крайних случаях, связанных с откровенным богохульством или угрозой общественному порядку.

Сочинения Кастеллио не привели к немедленному пересмотру господствующих взглядов. В течение нескольких десятилетий сторонники религиозной терпимости оставались меньшинством. Однако их аргументы постепенно входили в интеллектуальный оборот и начинали влиять на последующие поколения богословов, юристов и политических мыслителей.

Тем не менее большинство европейцев продолжало исходить из убеждения, что государство не сможет сохранить устойчивость при существовании нескольких конкурирующих религий. Именно вокруг этого вопроса и развернётся следующий этап дискуссии.

⬆️ Жак Калло, «Дерево с повешенными» из серии «Большие бедствия войны», 1633, посвященной событием Тридцатилетней войны.  Этот центральный и самый известный лист серии стал первым в истории европейского искусства арт-манифестом против насилия. Калло ни к чему не призывал, он лишь стоически зафиксировал обесценивание человеческой жизни и бесконечный круговорот жестокости, где насилие неизбежно порождает новое насилие. Не называя конкретных наций и политических причин, художник создал универсальное предостережение о том, как война разрушает мораль и превращает общество в хаос.