Если рассматривать Центральную Азию как источник культурных импульсов для северных регионов, гипотеза о доколониальных христианских элементах в Якутии приобретает дополнительную аргументацию. Миграции степных народов после распада монгольской империи могли способствовать переносу религиозных представлений в зону Байкала и далее на север.

Когда под ударами Чингисхана привычный мир степи начал рушиться, часть всех этих народов ушла на север. Именно в этот «плавильный котел» культур могли попасть первые семена христианской веры, которые позже проросли на берегах Лены. Что произошло с христианской верой этих людей? Вероятно, они прошли тот же путь, что и в случае с другими исчезнувшими Церквами, будь то в Южной Аравии, на Северном Кавказе или в Проконсульской Африке. Письменность исчезала, священные тексты забывались, библейское предание и христианские практики смешивались с верованиями окружавших народов. Священники умирали, а взять новых было неоткуда. И всё же отдельные важные элементы христианского послания сохранялись вопреки всему.

Основоположник якутской этнографии Г. Ксенофонтов отмечал, что «якутское учение об “Айыы” (светлых божествах) носит на себе явственные следы влияния христианского (несторианского) монотеизма, проникшего в среду тюрко-монгольских племен еще в эпоху средневековья». Исследователи указывают на несколько поразительных совпадений. Так, в пантеоне саха образ Юрюнг Айыы Тойона (Белого Творца) близок к христианскому Богу-Отцу. Историк Г. П. Башарин отмечал, что религия саха к моменту прихода русских уже имела «стройную монотеистическую тенденцию», что нехарактерно для чистого шаманизма. Ксенофонтов настаивал, что даже смысловое наполнение слова «Бог» (Тангара), хотя и явно связано с тюркским «Тенгри», «Небо», у саха несет в себе следы влияния восточно-сирийского христианства. «Мы имеем дело не просто с верой в небо, а с развитым представлением о небесном Царе, заимствованным у несториан», — утверждал ученый.

Если эта теория верна, то встреча культуры саха с православием в XVII веке была не первым знакомством, а своего рода «узнаванием» забытых истин. Известный тюрколог Мурад Аджи, хоть и считался спорной фигурой в академических кругах, ярко резюмировал эту преемственность: «Крест не был для тюрков чужим символом. Он был знаком Неба-Тенгри, который позже гармонично соединился с христианским крестом». Доколониальное христианство народов Великой степи не исчезло бесследно — оно растворилось в языке, обрядах и самой душе саха, став невидимым ориентиром в наиболее сложные моменты духовного пути этого народа.