Проблема теодицеи, т.е. соединения в христианском богословии абсолютной благости Бог и Его всемогущества с существованием в мире страданий, считается одной из «сложных». При этом в традиции, восходящей к Августину, предлагается достаточно простое – хотя скорее религиозное, нежели философское – решение этого вопроса. Интересно, что даже восточные отцы, которые не столь сильно подчеркивали важность Божественного предопределения, как это делал Августин и большинство богословов Западной Церкви, в этой области проявляли практически полное единомыслие.

⬆️ Потоп. Русская икона первой половины XIX в. Согласно Библии, причина истребление жизни на земле лежала исключительно в Божественной воле: «И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо Я раскаялся, что создал их» (Быт. 6:7). Однако это было лишь средство, при помощи которого Бог преследовал совсем другую цель.

Начать имеет смысл с того, что по данному вопросу говорит Священное Писание. На его страницах постулируются две, казалось бы, взаимоисключающие вещи – что Бог добр, и что Он творит зло. Некоторые христианские богословы XIX, и особенно ХХ века последнее горячо отрицали. Бог, считали они, якобы не творит зла, но лишь его «попускает».

Но, во-первых, для всемогущего Бога совершенно нет разницы сделать ли что-то самому или «попустить», видя, как это уже делается – итог в любом случае будет таким, каким его хочет видеть Бог.

Во-вторых же В Библии многократно и с примерами говорится, что Бог творит зло. Дошло до того, что авторы Синодального перевода Библии (как и некоторых других переводов на европейские языки) намеренно смягчали резкие слова Библии на эту тему, заменяя слово «зло» словами типа «бедствия». Однако и еврейский оригинал, и греческая Септуагинта не оставляют сомнений – Бог, согласно тексту, творит именно зло. Не допускает, не терпит, а делает его Сам – как руками других, так и буквально лично. Вот некоторые из подобных мест:

«Я умерщвляю и оживляю, Я поражаю и Я исцеляю, и никто не избавит от руки Моей» (Втор. 32:39).

«Господь умерщвляет и оживляет, низводит в преисподнюю и возводит» (1 Цар. 2:6).

«А от Саула отступил Дух Господень, и возмущал его злой дух от Господа» (1 Цар. 16:14).

«Бывает ли в городе зло (רַע / κακία), которое не Господь сотворил бы?» (Ам. 3:6).

«Кто это говорит: „и то бывает, чему Господь не повелел быть“? Не от уст ли Всевышнего происходит зло (הָרָעוֹת / κακά) и добро (וְהַטּוֹב / ἀγαθόν)?» (Плач. 3:37–38).

«Я образую свет и творю тьму, делаю мир и творю зло (רָע / κακά); Я, Господь, делаю все это» (Ис. 45:7).

⬆️ Уничтожене Богом Содома и Гоморры. Г. ди Арпо, XIV в. Жена Лота, избежав гибели вместе с порочными городами, тем не менее превращается в соляной столб – символ бесперспективности зла как самоцели. 

Отцы Церкви, разумеется, хорошо знали все эти места Писания и осознавали напрашивающееся противоречие. Осознавали – и пытались объяснить.

Так, Иоанн Дамаскин писал: «Должно же знать, что Писание имеет обыкновение называть наказания злом, как [например]: „Есть ли в городе зло (κακία), которое Господь не сотворил?“ Ибо они, становясь причиной скорби для нас, были названы злом; по логике же Божественного правосудия они являются благом (ἀγαθά), становясь причинами благ» (Точное изложение православной веры 4.19).

Иоанн Златоуст проводил схожее различение: «Ибо есть зло (κακία), которое по своей сути – зло (ὄντως ἐστὶ κακία): блуд, прелюбодеяние, жадность и бесчисленные злые дела... И есть зло, которое не есть зло, но так называется: голод, чума, смерть, болезнь и тому подобное... Ведь эти [вещи] кто-либо справедливо назвал бы не злом, а благом; ибо [это] — врачевание... Итак, когда Он [=Бог] говорит: “Я творю зло”, то имеет в виду эти бедствия (συμφοράς)» (На книгу Исайи 45).

Златоуст, конечно, в бытовом смысле вряд ли считал жадность большим злом, нежели эпидемия чумы. Однако критерием зла он выбрал не причиненный ущерб, а целеполагание, устремление воли. Чума, пожар или землетрясение могут стать причиной страдания (то есть буквально «причинить зло»), но могут и не стать – например, если рядом не будет ни людей, ни имущества. Греховные же мысли и поступки являются причиной страдания в любом случае, ведь они возникают и существуют только в человеке и только по его воле.

Наиболее кратко это обобщил Василий Великий, по сути выделивший две разновидности зла: «Одно зло [существует] только в нашем ощущении, а другое зло [таково] по своей собственной природе» (Tὸ μὲν κακὸν τῇ αἰσθήσει μόνον ἐστὶ, τὸ δὲ τῇ οἰκείᾳ φύσει) (Беседы 9). «Поэтому,  – объясняет Василий,  – в собственном смысле зло – это грех, который более всего и достоин этого наименования; он зависит от нашего сознательного выбора, поскольку в нашей власти находится» (там же). Важно отметить, что Василий не отрицает того, что «прочее зло» (λοιπῶν κακῶν) – тоже зло. Вместе со Златоустом, Василий проводит различие не по уровню причиняемого ущерба или страдания, но по изначальному целеполаганию действующего субъекта.

⬆️ Аллегория зависти. Дж. ди Бертони, 1304–1306 гг. Зависть в образе змеи, которая выходит изо рта старухи, после чего кусает ее в глаза. В руке старуха держит кошелек с деньгами, однако он ее не радует, ведь для зла благо – не цель, а средство, а для блага – ровно наоборот. 

Бог не имеет греховных наклонностей – его целью всегда является благо. Однако Он не только допускает, но и порой сам совершает вещи, которые в моменте причиняют страдания (и Бог это знает), однако устремление Божественной воли и намерения при этом остаются благими.

В истории оправдание зла высшей доброй целью – это хорошо известный метод, к которому прибегали многие люди. Среди таких людей можно найти и бесчестного махинатора, руководствующегося принципом «цель оправдывает средства», самоотверженного врача, отнимающего пораженную болезнью часть тела, чтобы спасти жизнь. Но люди, в отличие от Бога, связаны здесь существенными ограничениями, первое из которых – неспособность к целеполаганию, совершенно свободному от греха, второе – неспособность предусмотреть все последствия того или иного акта, а третье, проистекающее из второго и первого, – неспособность сопоставить масштабы необходимого зла и потенциального добра. Есть и другие, но эти – основные. В своих рассчетах может ошибиться и махинатор, и, к сожалению, врач.

Бог также порой совершает вещи, в моменте грозные и устрашающие – чего стоит один Великий потоп. Однако зло этих вещей, причиняемые ими страдания, хоть и велики, но не бесконечны; служат же они перспективе бесконечно великого блага. И не просто перспективе – Бог абсолютно точно предвидит последствия происходящего зла и при этом вполне способен осуществить Собственный замысел.

«Бог, – писал Августин, – обладает такой премудростью и могуществом, что все, кажущееся противным Его воле, обращает к таким последствиям или целям, которые Его предвидение нашло добрыми» (О Граде Божием 2.22).

Когда Бог говорит о Себе, что Он «делает зло», это лишь значит, что Его действия на какое-то время могут причинить страдания тем или иным людям. При этом и изначальный замысел Бога, и конечный результат Его действий, являются бесконечно благими и полностью исцеляющими всякое страдание.

⬆️ Миниатюра из «Библии наставлений» (ок. 1220–1230 гг.), изображающая сотворение Богом мира. Иисус Христос, как Божественный Логос, сам пребывая вне мира с его пространством и временем, точно очерчивает все законы мироздания и события истории до самого ее завершения.

Известный средневековый французский богослов Гугон Сен-Викторский, которого при жизни называли «Вторым Августином», объяснял это так: «Если скажут: Бог желает добра, то слышать такое человеку приятно, и [эти слова] не вызывают беспокойства совести. Если же скажут: Бог хочет зла, то тяжело такое слышать, и благочестивому уму сложно принять в отношении благого [Бога], что Он хочет зла. Ведь, как кажется, когда говорят, что Бог хочет зла, тем самым говорят только о том, что благой [Бог] любит зло, что Он одобряет превратное, что Он считает дружественным Cебе беззаконие, что Он радуется злу как чему-то подобному Ему, считая зло чем-то добрым. Поэтому благочестивый ум отвергает такие слова: не по той причине, что сказанное сказано нехорошо, а по той причине, что сказанное хорошо понято нехорошо. В действительности же здесь не просто что-то говорится, но в сказанном подразумевается что-то еще, – то, что не говорится, а именно, что Бог хочет, чтобы зло было, но не хочет [самого] зла . Если бы в сказанном подразумевалось только то, что Бог хочет зла, то такого говорить не следовало бы, поскольку Бог вовсе не одобряет зла и не считает его добром; напротив, Он осуждает зло как нечто противоположное Его благости и чуждое Ему; Он не желает зла, как если бы оно было чем-то надлежащим и согласным с тем, что есть Он Сам, или с тем, что происходит от Него, или с тем, что подобно Ему, но Он считает зло чуждым, и далеким, и во всем неподобным [Ему]. И однако Он хочет, чтобы зло было, но при этом Он не хочет ничего, кроме добра, поскольку [само по себе то], что зло существует – это добро; но Он не хочет самого зла, поскольку само зло – это не добро» (О таинствах 1.4).

«Хочет» в данном случае не значит «любит», а просто указывает на проявление воли. Если упростить мысль Гугона, то можно сказать, что у Бога нет злых целей, лишь некоторые средства, которые (и Богу это известно) причиняют страдания.

Таким образом можно лишь еще раз повторить, что отцы Церкви судили о зле не по содержанию творимого, а по целеполаганию.

Эту логику позже усвоили и многие деятели Реформации – как протестанты, как и католики.

Участник Тридентского собора и один из грозных врагов протестантизма Амвросий Катарин писал: «Нам не нужно опасаться признать, что Бог желает греха , как говорит и блаженный Августин , но не так, что бы Он желал греха как греха и зла, но [так, чтобы Он желал его] как добра, то есть как наказания греха и возмездия нечестивым (ибо таково намерение Бога, и это добро, а не зло), так что сам грех [становится] поводом к добру в Его возлюбленных и избранных» (Сумма учения о предопределении).

Ему парадоксальным образом вторил один из главных его противников – Жан Кальвин: «Если же мы совершаем что-либо против его предписаний, это не повиновение, а сопротивление и преступление. На это наши противники возражают, что люди не поступали бы так, если бы Бог того не пожелал. Согласен. Но с какой целью мы так поступаем – разве для того, чтобы угодить Ему? Он не заповедовал нам зла, однако мы совершаем его, не думая о Божьих заповедях и, увлекаемые яростной невоздержанностью, намеренно противоречим Ему. Таким образом мы, совершая зло, служим его справедливому порядку, потому что по бесконечному величию своей мудрости Он умеет надлежащим способом использовать дурные орудия для доброго дела» (Наставления 1.17.5).

Если обобщить сказанное отцами Церкви и более поздними богословами, можно сделать вывод, что Бог благо совершает, а зло – использует. И святой, и вор служат Божественному замыслу, однако святой делает это осознанно, а вора Бог «использует вслепую».

⬆️ Спасение Иисусом тонущего Петра. А. Аллори, 1590-е гг. Пока Петр смотрел на благую и высшую цель – Иисуса Христа – бушующего вокруг шторма, символизирующего зло, для него словно бы не существовало. Однако едва апостол предпочел сосредоточиться на окружающем моменте вместо цели, этот момент стал поглощать его, диктуя свои условия.

Именно поэтому многие христиане воспринимали учение о том, что Бог предопределяет все события, являясь даже первопричиной страданий, как источник утешения. Ведь если зло – это ужасная случайность, исток которой лежит вне Божественного контроля, то жизнь человека превращается в сплошное страдание. Человек постоянно испытывает либо непосредственно зло, либо страх, который, как верно отмечал Даниэль Дефо, «в десять тысяч раз хуже самого зла». Но христианин, который знает, что временное зло происходит по воле доброго Бога, не боится ни самого этого зла, ни его последствий. Ведь зло – это лишь инструмент; что бы зло не думало само о себе, оно не имеет в себе никакой силы и бытия, будучи предопределено Богом рабски служить добру.

Кальвин писал: «Поэтому для нас великое утешение понимать, что Господь так безраздельно властвует над всем сущим, правит им по Своей воле и устрояет его Своею мудростью, что всё происходящее совершается не иначе, как по Его предопределению» (Наставления 1.17.11).

В католической мистической традиции такое «совершение Богом зла» называли «явлением блага под видом страданий» и сравнивали с Евхаристией. Как евхаристические хлеб и вино ничем не схожи с Христом, однако, по католической вере, являются Им, так и любое происходящее с человеком страдание, будучи ниспослано Божественной волей, является благом – хотя и выглядит совсем иначе.

Как и в случае с Евхаристией, усмотреть в «совершаемом Богом зле» благо можно лишь верой – ведь при обычном рассмотрении зло – это просто зло, независимо от цели. Христианин, доверяющий Богу, похож на послушного пациента перед врачом – он верит, что врач желает ему добра, и поэтому без ропота претерпевает болезненное лечение. Больной не понимает тонкостей медицины – также как никакой человек, сколь угодно святой, не может понять Божественного замысла. Доверие – вот та оптика, которая позволяет видеть в Боге Друга и не разделять Его действия в истории на «добрые» и «злые».