Несмотря на появление мыслителей вроде Кастеллио, большинство европейцев продолжало исходить из убеждения, что государство не сможет сохранить устойчивость при существовании нескольких конкурирующих религий. Для человека XVI века подобное предположение выглядело почти самоочевидным. Если религия является основой нравственного порядка, а нравственный порядок — основой политического сообщества, то религиозное единство представляется необходимым условием общественной стабильности.

Однако именно здесь европейская история начала развиваться вопреки ожиданиям большинства современников.

В ряде государств проблема веротерпимости долгое время не стояла особенно остро. В Испании, Португалии и большинстве итальянских государств католичество оставалось верой практически всех жителей. Аналогичным образом в Шотландии и скандинавских странах почти всё население исповедовало протестантизм. Разумеется, религиозные меньшинства существовали и там. В некоторых районах Шотландии продолжали сохраняться католические общины, в Северной Италии жили вальденсы, а в Нидерландах после победы Реформации оставались католики. Однако численность и влияние этих групп были недостаточны для того, чтобы поставить под сомнение конфессиональный характер государства. В подобных условиях власти могли сохранять традиционную модель отношений между религией и политикой.

Совершенно иной была ситуация во Франции, Священной Римской Империи, Речи Посполитой и, в определённой степени, в Англии. Здесь ни одна из конфессий не смогла добиться окончательной победы над соперниками.

Государствам приходилось существовать в условиях устойчивого религиозного разделения, которое не удавалось устранить ни проповедью, ни репрессиями.

Именно этот опыт заставил многих мыслителей пересмотреть традиционные представления о взаимоотношениях религии и государства. Проблема всё чаще формулировалась следующим образом: какую цену мы готовы заплатить за религиозное единство?

Для многих богословов подобная постановка вопроса была чрезвычайно болезненной. Если католики действительно убеждены, что протестантизм является опасным заблуждением, разве они не обязаны бороться с ним всеми доступными средствами? Если протестанты уверены, что католические практики представляют собой серьёзное искажение христианства, не становится ли терпимость к ним моральным компромиссом?

⬆️ Это не склейка из двух разных картинок, а реальная (и существующая в настоящее время) церковь Сен-Пьер-ле-Жен в Страсбурге. В эпоху религиозных войн католики и протестанты, уставшие от противостояния, физически разделили храм между собой. Протестанты взяли западную часть с нефом, а католики – восточную с алтарем. В дальнейшем обе общины перестраивали свои половинки здания самостоятельно, из-за чего они стали выглядеть как половинки разных храмов, механически соединенные вместе. Такая практика, именовавшаяся «симультениум», встречалась по всей Западной Европе, служа символом вынужденного, но всё же мирного сосуществования.

Часть авторов отвечала на эти вопросы утвердительно. Однако другие постепенно приходили к выводу, что подобная логика ведёт к бесконечному циклу насилия, подрывающему сами основы общественной жизни.

Характерным примером подобных рассуждений являются взгляды иезуита Мартина Бекануса. Он не отказывался от убеждения, что католицизм является истинной религией и что религиозное единство остаётся желательной целью. Однако Беканус обращал внимание на практические последствия политики принуждения. Если значительная часть населения придерживается иных убеждений и не может быть обращена иначе, как грубой силой, попытки добиться полного единообразия способны нанести государству больший ущерб, чем ограниченная терпимость.

Подобные рассуждения знаменовали важный интеллектуальный сдвиг. Речь по-прежнему не шла о признании равенства всех религий. Однако всё больше мыслителей начинали признавать, что в некоторых обстоятельствах мирное сосуществование конфессий оказывается более разумным для общественной морали, чем продолжение конфликта.

Особенно заметно этот новый подход проявился после катастрофических религиозных войн во Франции и в Германии. В 1619 году лютеранский богослов Иоганн Герхард сформулировал мысль, которая ещё столетием ранее показалась бы многим парадоксальной: если государство уже расколото в религиозном отношении, правитель должен считаться с этой реальностью. Лучше сохранить гражданский мир, несмотря на религиозные разногласия, чем разрушить его в попытке добиться полного конфессионального единства.

С этой точки зрения ранняя веротерпимость возникла прежде всего как политическое решение. Её сторонники ещё не считали свободу совести естественным правом человека и не были готовы отказаться от убеждения в существовании единственной истинной религии. Но они оказались способны понять, что на практике выбор лежит между отказом существованием общества, отличного от того, что эти люди считали идеалом, и полным социальным коллапсом.

Теория всё еще не изменилась, однако реальность заставила европейские страны пойти на противоречащий ей эксперимент – и он оказался успешным. Опыт Франции, Германии, Нидерландов и некоторых других европейских государств показал, что конфессиональное разнообразие совершенно не обязательно ведёт к каким-то серьезным трудностям. Напротив, в ряде случаев именно отказ от попыток навязать религиозное единство становился условием политической стабильности.

Этот вывод не сделал европейцев сторонниками современной религиозной свободы. Однако он создал пространство для дальнейшего развития идей, которые прежде казались утопическими. По мере того как практический опыт сосуществования различных конфессий становился всё более привычным, аргументы в пользу свободы совести приобретали новую убедительность.

В этом смысле Реформация действительно способствовала возникновению веротерпимости — но не потому, что её лидеры стремились к ней с самого начала. Напротив, именно конфессиональный раскол, который Реформация закрепила в европейском обществе, постепенно заставил богословов, политиков и правителей искать новые формы сосуществования.

Веротерпимость стала не исходным принципом эпохи, а одним из её наиболее неожиданных исторических результатов.

Дискуссионный клуб в шаге от казни: «Тюремные споры» в застенках Кровавой Мэри

Сторонники Реформации всегда славились своей страстью к жестким богословским спорам, громким скандалам и взаимным обвинениям. Даже мрачные застенки эпохи Марии I Тюдор (1553–1558) и неминуемая перспектива костра не смогли не могли этому помешать. В 1554–1555 годах лондонские тюрьмы стали ареной для так называемых «тюремных споров» — ожесточенного богословского раскола между самими протестантами. Находясь в шаге от смертной казни, заключенные разделились на непримиримые фракции из-за вопросов о предопределении и свободе воли. Этот конфликт не просто разрушил конфессиональное единство перед лицом общего врага, но и вывел на историческую сцену фривиллеров, ставших первыми протестантскими оппонентами зарождающегося английского кальвинизма.

⬆️ Тюрьма Кингс-Бенч на литографии XIX века.