59 день 11.II / 29.I вторник

9 1/2 ч. веч.

Милая Радость! Пробежал только что полученное письмо. Напишу немного. Лучше завтра буду писать снова: в четверг есть почта. Теперь устал, а беспокойное содержание твоего письма требует спокойного и вдумчивого внимания. Заочно судить обо всем трудно. Все так непрозрачно. Вредное влияние детей Strachan ты, вероятно, преувеличиваешь. Дети наши — люди и, значит, осуждены на общество мерзавцев. Они сами должны иметь инстинкт выбора и отвращения. Повредит ли сильно общение на почве такого строго ограниченного и всецело занимающего дела, как театр? Принципиально сочувствовать родительским veto нельзя: их благонамеренность не уменьшает их брутальности. Дети ведь уже так настроились играть. О Miss Bl<ackwell> не могу судить. Конечно, ты можешь воспользоваться случаем, чтобы избавиться от нее, раз это желательно. В противном случае, не вздумай давать ей денег на сентиментальную поездку и возвращение1149. 6 недель мне кажется долгой вакацией. Требует ли она жалованья за это время? Не в деньгах, конечно, главный толк, а во всей совокупности дела. — Впрочем, я едва пробежал письмо и еще ничего не знаю. Относительно Кости я бы стоял за status quo до последней возможности. Очень вредны вообще экстренно–воспитательные и душеспасительно–штрафные эксперименты с усовершенствованной «педагогией». Костю Острога называет нервным, я его назвал еще сильнее (и, я думаю, еще вернее) психопатом или невропатом, субъектом больной воли. Думаю, что перемены ему вредны. Но и дурное общество, конечно, вредно. Я бы стоял за опыт с английской школой, а теперь бы по возможности оставил все по–старому. Уменьшил бы только опеку и запрещения, вернее, замаскировал бы многие применения опеки и как–нибудь ухитрился бы сделать его самого соучастником его же воспитания. — Лиля импонирует, как хочешь, моему эстетическому чувству; и в нашей маленькой ницшеанке чувствуется душевная глубина. — Ты меня решительно беспокоишь своим настроением, я боюсь, что разлука вредна твоим нервам. Почерк у тебя местами больной. Ты не спишь, прыгаешь, переутомляешь мозг работой, смеешься, плачешь и т. д. Когда я получу от тебя письмо лирное, ясное?.. И в конце концов, как это ни нескромно, признаюсь все же, что имею чувство, будто меня недостает у вас там. Все вы слишком возбудимы и возбуждены. Ты скажешь: я бешусь. Но и бешенство не то, что это ваше возбуждение, — бешенство именно вовсе не это постоянное напряжение нервов и воли, а нечто тому противоположное. Но думаю, что мое бешенство принадлежит прошлому. — План, s’il vous plait1150: отвези Костю в Англию, поживи там недолго и приезжай потом ко мне1151. Сережа избегнет вредных ему пасхальных вакаций с домашним катаньем сыра в масле (?)1152, приятельницами, трагедиями и прочей чепухой. Конечно, это только «Einfall»1153минуты, как говорим мы, грешные филологи, когда у нас чешется язык на сообщение какой–нибудь через голову шмыгнувшей ученой нелепости. — С Дашковичем нужно познакомиться, так как об этом просит Александра Васильевна. Конечно, если это тебе кажетсявместимым.Ибо только могущий вместить, да вмещает1154. — Общее впечатление письма: письмо из дома психопатов. —

В сущности, оно меня глубоко взволновало. Именно, мне хотелось бы быть прежде всего с тобой: так бы бросил все и поехал успокоить тебя, посмотреть, что с тобой и всеми вами…

Страстно желал твоей фотографии и то, что получил, не знаю, как принять за тебя. И что–то твое хорошо так мерещится в темных тенях, и так мучительно неясно, и так мучительно соответствует моему тоскливому беспокойству за тебя, пугливой тоске по тебе. Я же тебя сегодня во сне видел в мучительной агонии: именно, мне снилось, что ты видишь в другой комнате мой двойник, и стараешься скрыть это от меня, и вместе уверена, что я умру. Болезненные отголоски тяжко пережитого!1155

Сегодня я выходил только в Музей на «экстренную» лекцию Вильгельма. Кроме меня, были два Англичанина и та хорошо знающая по–гречески Англичанка, изучающая вазы. До лекции я разговаривал с молодым Англичанином из Оксфорда, — впрочем он назвал себя Шотландцем, — славный такой, что–то напоминающее лоллипопса1156; потом пришел Вильгельм и стал жаловаться на свое неуменье говорить по–английски и пр. Я все же заметил ему, что боялся его беспокоить в этот час, при его занятиях, но слыша, что упражнения происходят регулярно, решился присоединиться; он отвечал любезно. —

Отчего же ты не пишешь или, вернее, не перепишешь письма Фотини и Ангелу? Сегодня я очень поздравлял обоих. С утра Фотини сообщила мне, что Ангел вернулся только в 5 ч<асов> утра с выборов, выбранный единогласно в председатели корпорации владельцев торговых и промышленных заведений (вероятно, маленьких только) Афин и Пирея. Подумай, Ангелединственныйпредседатель на все Афины и Пирей в корпорации, «предводитель» des petits bourgeois1157. И он уже ряд лет представительствует, ежегодно вновь избираемый. Вчера была борьба, он говорил речи. Сегодня подстрижен и горд.

Фотини, после моего Музея, показывала мне книжки, чтобы я выбрал себе для чтения. И вот я уже на 3 м действии трагедии Алфиери «Саул» — в новогреческом переводе1158. Давно собирался прочесть ее, правда не по–гречески! Фотини — истая гречанка: любит Одиссея. Ничего, что он ψεύτης1159. Ведь и жена его — лгунья, п<отому> ч<то> обманывала женихов. — За Корицу они платят в Арсакион1160120 др<ахм> в месяц круглый год! И непременно хотят, чтобы она там жила, п<отому> ч<то> иначе будут любовные шашни, des oeillades1161по дороге в школу и из школы и т. д.

— Целую милого друга, страстно желаемую Радость, от всего взволнованного, пугливого сердца.

Твой OS.

Если ты чувствуешь, что тебе худо без меня, что я тебе нужен,приезжайсразу, не заботясь об остальном; ибоэтоважнейшее! Или вели мне приехать, и я все брошу. Твой В.

Письмо NB негармоничное и неотстоявшееся; всякая муть наверху.

Марусина корреспонденция начинает — скажи ей — сочиться все скуднее и скуднее… А здешняя–то Маруся — «льется щедро, плещет вольно»1162.