День 102. Среда. 26/13. III. 10 ч. веч.

Возлюбленная Радость! Сегодня я провинился — кажется, в первый раз? Не послал обычного в среду письма. (Ведь я посылаю письма три дня подряд: во вторник, среду и четверг). Зато это письмо должно пойти завтра утром. Вчера я сидел дома и любовался на ливень, застилавший долину, при взрывах бурного ветра; а вечером получил твое письмо1935— aux parfums troublants1936— с его чудесными, описательными и философическими, belles pages1937. И это было поздно, и писать было не о чем — разве о лунном сиянии накануне, ясно казавшем Акрополь и неясно Эгину, и моих contemplations1938при открытом окне, и об эффекте лампы в углу комнаты и голубого сияния в окне, защищенном от лампы темно–красной гардиной, — contemplations, прерванных появлением возвращающегося домой моего юноши, с которым мы обменялись пожеланиями вдохновений и признанием особенной красоты аттической природы, более благородной и юной, по его словам, чем природа его прекрасного Кипра… Итак, я отложил вчера письмо на сегодняшнее утро, а сегодня проснулся к 11 часам — следствие, конечно, бессонницы в течение ночи, — бессонницы, обычно нагоняющей с разными мечтаниями и заботы, и планы будущего, и на этот раз сказавшей мне: во–первых, что тебе не нужно приезжать сюда, если нет охоты к путешествию, ибо цель поездки — Греция и погружение во впечатления невиданного и непережитого, а не ускорение свидания со мной; во–вторых, что твой приезд в Грецию мог бы заключиться поездкой (via Константинополь, конечно) в Россию для свидания твоего с Софьей Александровной (б<ыть> м<ожет>, Алымовой) и для моего личного присутствия при окончании печатания сборника, —если бытолько времени мы не имели так в обрез1939. Вот на какие мысли навела меня бессонница. Прибавлю еще, к первому пункту: твой приезд меня прельщает возможностью пожить с тобойдруг для друга, наедине,и приехать к вам прямо мне так жемалохочется, как тебя этосильно(но почему?) соблазняет; тем не менее, повторяю, центр тяжести в путешествии für sich1940, и если твоя душа не ищет того, что оно может дать, я согласен с своей стороны и на отсрочку свидания, готов скрепиться еще, в особенности если это допускает удобную комбинацию с вопросом о посещении Софьи Александровны. Посещение это — тут уже второй пункт — должно было бы, кажется, состояться летом, либо осенью, и, б<ыть> м<ожет>, ты предпочтешь, вместо Греции, съездить в Петербург? Далее, что намеревается сделать Маруся? Оставит она нас или нет? И если нет, не нужно ли ей быть в России1941? И не направиться ли всей, в паспорте записанной, ватагой зараз в Россию на лето? Но нужно ли? Но издержки?! Я теряюсь, ничего не знаю, ничего не хочу и не могу придумывать, и в заключение прошу только: телеграфировать мне, если решишьнеприезжать сюда1942. Это быстрое извещение мне необходимо для душевного равновесия…. Через две недели ровно начинается пелопонесская поездка.

Сегодня Леонардо сам составлял мое menu. Оно заключало, à la chinoise1943, — немного каламарий1944, немного восьминожек, кусочек поджаренной икры, соус из икры, артишок… (цена: 1 др<ахма> 20). Из Института, в 3 ч<аса>, собирался было в Музей, но имел довольно ума, чтобы пойти в Королевский Сад1945. Там я нашел роскошь южной весны; небо голубело, солнце играло с богатствами юга, прохладный вешний ветерок нежил, воздух экзотически благоухал. Я чрезвычайно внутренне занят, доупоения.Но и не внутренне только: так хочется то–то и то–то прочесть и окончить в эти две недели, что… Наперед знаю по опыту, ничего не успею! О, если бы ты была со мной! Я голоден по тебе, как зверь. — Урок состоялся обычно. Россидис получил от брата обещание денежной поддержки, но объявил мне, что решил (еn principe1946) ехать учиться в Женеву! Язык ему до зареза понадобился, надеется, м<ожет> б<ыть>, на уроки у нас, но вообще — мечтает… Женева его интересует местоположением! Я согласен, что иностранн<ый> университет предпочтительнее, так как права дает одинаковые как иностранный, так и афинский (тоже, впрочем, для него иностранный) университет. При этом он думает изучатьправо.Не напишет ли мне Маруся сведения о том, хорош ли в Женеве юрид<ический> фак<ультет> и что–нибудь еще, что может ему пригодиться? М<ожет> б<ыть> это поручение ей сподручнее, чем поручение написать свое мнение [о философ<ии>] о морали «Сфинкса»1947. Мне же ей отвечать на то: «Какая разница между религиозностью и религиозным чувством?» — нечего. Я не словарь синонимов1948. Впрочем, Россидис сначала будет советоваться с Киприотами, каким изучениям посвятить свои драгоценные для отечества мозги. Я ему кое–как прочел проповедь о [необходимости] сущностинаучногообразования и [сущности] необходимости его для будущего писателя. Он понял; он все понимает, умный мальчик. — Лиля, поздравляю тебя со славой через Феликса; но ужасно ему завидую и злюсь, злюсь — о, слабость, о порочность человеческой души! — на него, и на Recueil1949, и даже на мои некогда столь любимые finocchi… Правда, fenouilles на итальян<ском> finocchi? Этого еще недоставало! Я уже писал, что чеснок для меня отравлен, теперь — fenouilles!1950И почему бы не взять других овощей? ‒ ‒ Целую, целую, целую. Вячеслав.

Спасибо за отрывок Женев<ской> газеты. Ах, приедет ли Гревс?.. Не правда ли, этот листок vaguement1951его напоминает.

При <?> мне рассказ Величко о Вл<адимире> Серг<еевиче> и его ботинках: он весь выступает1952!

Мы часто встречаемся заочно в одинаковых sensations1953. Такое умиление, как у тебя с Дашкевичем, я подмечал в себе в послед<нее> время.

Разве письма ты читаешь невнимательно? Конечно, в Четв<ерг> приходит почта! Довольно я этим восхищался.

Сережу целую горячо.

Кстати, во время giro письма адресовать на Инст<итут>, кот<орый> их пересылает. Но об этом еще напишу в свое время.