24 Янв. / 6 Февр. 02 <так!>

Вот утро пятницы, и нет письма. Жестоко. Чистилище. Или у вас совсем ужасно, или почта, каналья, в России совсем бесстыжая. Не мог же ты не писать мне 4 дня подряд. Еще надеюсь на вечернюю разноску писем. Но впереди весь день. Сегодня вечером будет у матери доктор и посмотрит мою ногу. Ей, по–моему,совсемхорошо, и хоть сейчас выезжай, но доктор этот ужасно осторожный. Всё–таки надеюсь на воскресенье или понедельник, тогда Бог даст, буду дома в Среду или в Четверг (поезд ведь вечерний отсюда). С ногой было легкое затвердение в вене, и, испугавшись каких–либо последствий при напряжении и задержек, я обратилась к доктору. Но это пустяки, только из благоразумия и жажды попасть домой скорее я осталась лежать сначала на кресле, а вчера и сегодня (до обеда хочу) даже в постели, чтобы удобнее задрать ногу и не двигаться. Совсем, совсем сегодня не болит, и вся вена мягкая. Это, верно, от слабости после инфлюэнции. То же самое было после того же у молодой, здоровой Паниной2294. Да, у Веры будут дела, если уже не пришли (κόκό). Добровольская2295не велела большележать,но, думаю, всё же так лучше сделать:второйдень лежать,третийвстать, ноне ходитьв школу. А впервыйдень одеться тепло и сходить в школураз.На четвертый идти спокойно в школу, а на7‑йможно на бисиклете. Саша увидел у меня книгу и взял ее себе вчера вечером с большим любопытством. Поймет ли что. Да, ничего еще не умею предсказать! Всё–таки смешно <?> думать, чтозначительностьs’impose2296на людей, но они как–то бьются испуганно и иные отлягиваются. Хревся прекрасен! О нем ни слуху ни духу2297. Маруся была у него и сказала, что я больна, и он сказал, что зайдет ко мне. Но думаю, что уеду, не повидав «друга» пополнее2298.

— 10 веч. Доти, в 1 час дня было дорогое письмо2299. Вечером был доктор и окончательно успокоил меня относительно ноги, разрешив выезжать в Воскресенье, но у мамы оказался маленький затек легкого, что грозит возможностью воспаления… сегодня уже после доктора пульс повысился, температура тоже, и рвота… Так что новая и страшнейшая болезнь матери может задержать. А может и обойтись. Собственно, глупо, что я пишу это, когда еще ничего не известно и всего вероятнее, что это обойдется: доктор же уехал совершенно спокойный. Доктор очень хороший, знающий, ученый, добросовестный и даже как человек глубокий. Потом расскажу. Много, слишком много есть что сказать. Моя душа скорбит глубоко, даже глубже, чем знаю. Лице моей матери годилось бы в модель для скульптуры: Истома Жизни.

Маруся совершенно в Преображении! И мое спасенье!

Какое счастие было мне твое письмо и знать, что ты так полагаешься на Веру. Целую вас обоих и детей и Олю и Христину. Твоя Лидия.

Анюта часами возле меня. Она славная, верная, но грубая при всей чуткости любовной и на нервы очень тяжело действует.