8 февр. 1902 Суббота. 55‑й д. м. 9 1/2 утра. Cena.

Получила, прочитала твое письмецо, Дотя1114. Оно было интересно тем, что я узнала о Колбе и о Покровском. Я думала, что Колбе совсем молоденький. Мне кажется, тебе полезно попасть во всё это общество опять. Разве тебя это не толкает благотворно и не бодрит, тебя, Дотю, ученого дурака. А Дудкину скажи вот что:

Любезный Дудкин!

Никто не требует от Вас дужения. Вас просят выдатьтотчас же надуженное.

Ваш негодующий друг

Лидия.

А ты, дрянной Дотя, пришли [романс] гимн. Второе впечатление твоего письма грустное. Бедный матя, как ты томишься. Утешаю себя лишь тем, что будь я в твоем положении, я просто с ума бы сошла и руки опустились бы. Как вспомню Грион, так ужас берет. Здесь же я окружена детьми, живыми заботами иживувтвоейкомнате средитвоихкниг, стола, картин, бюро. Всё стоит, ожидая хозяина, с любовным терпеливым смирением, и всё так прекрасно.

На столик с венецианск<им> зеркалом я набросила прелестную японскую розово–голубо–мовную1115с золотом ткань. Прикрепила хрусталем и аметистом. Но думаю снять скоро, чтобы не запылилась до тебя. У нас тоже весна, скоро прекратим все печки, кроме калорифер. Мою уже нельзя топить. Да, представь себе, Маруся, отчаянная пуристка языка, бесит меня глупыми поправками стиля разговорного. Между прочим, пристала с насмешкой к твоей фразе: «Фотининосиласегодня твою брошку», которую я ей передала, т. е. фразу — Марусе.«Одиндень нельзя носить, надо сказатьодела».Разве это не нелепо и не педантично? Напиши. Также я сказала как–то: «Просто руки упали у меня от отчаяния!» — Она пристала: «Хахаха, руки не падают, а опускаются!» Но разве можно так застудить всякое выражение? Что ты думаешь? Ну, бегу в «Шум». Посылаюглупо забытоев последнем спехе отсылки (перед самым часом последн<ей> вечерней почты язапелась«О doux printemps d’autrefois» Massené1116) и бросилась отправлять письмо, как безумная — 1) письмо Сережино (очень скучное)1117и «сердце Еленушки», вырезанное Лилей. 2 3/4 дня. Cena (Дотя,пиши часына своих письмах.) Дотя, не могу не оторваться от «Шума», который терпеливо переписываю, мюнициозно <?> исправляя, больше не трону, надеюсь, кроме по твоему велению. Не могу не оторваться при виде мокрого пятна посереди моей кушетке <так!>, озадачившего меня. Выяснила, что этослезы Веры,и пишу тебе. Она сегодня сдала последний экзамен — историю. Писала ответы на вопросы. Кажется, очень недурно. И так была счастлива. Хотела идти помогать Christie готовить уроки и пить с нею чай. Но я запретила. Строоны желают эксплуатировать Веру, между тем, мне это невыгодно. Без помощи Веры Christieне можетидти с классом и, так<им> образом, ее выгонят. Вераохотноотказалась от плана и распределила весь день между чтением, музыкой и учением. Внезапно Маруся велела ей идти к дедушке с Miss Bl<ackwell> за скребком (дорожки чистить) в виде прогулки. Она тотчас пришла в каприз, примчалась наверх и принялась плакать на моей кушетке. Пришла Маруся, устыдила ее, объяснила ей, что прогулка ничего не расстроит, и Вера сбежала вниз, веселая, и играет теперь прелестно песнь Sizilianisch Schumann’a1118. 7 1/2 веч. Cena Дотя, сегодня весь день сидела. Довольна, но не вполне. Писала, но не столько, сколько хотелось, хотя всё углублялось и становилось выпуклым. Остановилась на выходке певучего художника против поездки Эритры в амазонке и с кошельком контессины <?> и.. взяла Толстого «Что такое искусство?»1119. Просмотрела почти всю статью. Наболтано, налгано необдуманно и нечестно, но 2 великие истины сказаны: Искусство — заражение и 2) Искусство должно быть понятным: grand art1120— Всенародное искусство. Вот как кончила читать, так обедать, а после обеда спела два класс<ических> романса, Giardini1121и Mozart, и после плавной, спокойной музыкальности Массенэ <1 нрзб> les cris strident<s>1122. О великий Толстой, ты прав, хотя и глуп.

А Костя наш все высиживает наказание. Сегодня опять не в школе, весь день в гостиной один, без сладкого и за русскими упражнениями. И очень стал тих, приятен всем существом, и объявил: «Какое счастие работать упражненья!» Он был прав, когда на вопрос Гренауэра, что он всего больше любит?, ответил: «Заниматься». И когда он внешним или внутренним нажимом победит лень, то учиться — его наслаждение, и сам он как ангел. Думаю еще завтра продержать его — воскресение. Это успокаивает его нервы, и он сам от себя отдыхает. Сейчас иду в темноте побродить в сад: кружится голова. У меня кокофэн и потому я дома.

Воскресенье. 56‑й д. м. Cena. Вчера вечером Лиля принесла carnet: «Très mécontente de Lydia. Elle a été malhònnete <так!> avec sa maitresse»1123. Спрашиваю Лидию: оказывается, она побила в живот учительницу при всем классе! И уже со смехом сообщала об этом Miss Bl<ackwell>, хвастая, что ударила «smacked»1124больно. Дорогой Дотя, что мне было делать? Еще такой случай, и ее выгонят: это будет и скандально, и неудобно. Она же, очевидно, понятия не имеет не только о «Добре и Зле», но и о «Возможном и Невозможном» в общежитии людей. Я задрала ей юбки и отшлепала ее рукой как смогла больнее. Мне очень жаль, что я не могу исполнить твоего совета, не наказывать ее. Но напиши мне, что было лучше делать? Я дала ей стакан молока и хлеба вместо обеда, шлепнула ее еще раз и прогнала спать, сказав, что если она еще будет драться в школе с учительницей, то ее запрут в Gendarmerie1125и солдат ее будет стеречь. Всё это не для наказания, а длявнушенияmodus vivendi1126. 5недельскверные carnets1127и личные на нее жалобы и, наконец, la fin couronne l’oeuvre1128. Иду сейчас в школу объясняться.

9 ч. веч. Cena. Были к 12-ти в школе Мар<уся>, я и Лиля. Видели учительницу, и она говорит, что Лиля побила младшую учительницу, которая вообще ее балует, и, кроме того, очень шалит в классе. Лиля ждала в прихожей школы, и когда мы вышли, то я сказала ей, что учительница хотела ее запереть без обеда в темную комнату, но мы упросили, и она простила с тем, что Лиля будет помнить, что в школе надо бытьоченьвежливой. Девочка сначала очень испугалась, а потом совсем развеселилась. Думаю, что она поняла важность школы. Сегодня весь день мы с ней друзья. Сегодня также последний день Костиного искуса.

Перед завтраком я, Дотинька, попела экзерсисы и два романса. Потом писала и дочитывала Толстого. Мне очень пригодятся все haarsträubende1129чуши и blasphèmes1130. Так целиком в рот дурацкого Адовратского идут. Дотя, я скучаю по тебе. Ты недостаешь мне. Как могу я столько времени не говорить с тобой. Всё больше и больше чувствую себя половинной1131. Я говорю так: ну ладно, выдержи эту разлуку, но затем баста.Больше никогда вольноне разлучаться, и молить Спасителя, чтобы дано было нам вместе умереть. Дотя, я так люблю тебя, я так люблю тебя. Ты мое солнышко, мое дыхание. Еще доскажу, что делала.

В 4 1/2 пила чай, а после чаю Костя, и Кристина, и Лиля пошли к дедушке, чтобы пока дети с ним, Кристина могла погулять в винограднике. Я же пошла петь и всё повторяла «Othello» Rossini — «Assisa a piè d’un salice» и «Lascia ch’io pianga!» <из> «Rinaldo», Händel’я и Mozart’a1132, и разыгрывала аккомпанем<ент>, и я стала чудно владеть очень чистым голосом, и гораздо легче играю аккомпанемент. Я ни одной ноты не пою без мысли о тебе, без блаженной надежды, что вот еще немного, и ты меня услышишь, и мне удастся дать тебе наслаждение тем, что ты так любишь — высокою, чистою музыкой. Я каждый день трачу много времени на разбор нот, чтобы привыкнуть играть себе. Целую Дотю, сейчас до 8‑ми поиграла в палочку–воровочку с Верой. Это наша игравдвоемс ней. Я одета в Лондонском голубом капоте. Очень красиво. Он вычищен и прелестен. Я сейчас отсылаю письмо в город с Кристиной, потому что сама читала в Женевской почтовой книге, что почта уходит3раза в неделю в Грецию. Когда получишь это письмо? Должен получить вЧетверг.А завтра отошлю опять поздно вечером, и должен получить в Пятницу. Твоя Лиля.