Понед. 9 ч. веч.

Дорогая Радость

пишу за письменным столом А<лександры> В<асильевн>ы. Получил телеграмму2331, благодарю, но боюсь, что ты не поняла, что в тексте нашей телеграммы «succès profond»2332выражает мнение А<лександры> В<асильевн>ы и вместе служит ограничением, а не увеличением понятия succès: именно, она утверждает, что все многим как–то внутренне и т. п. понравилось. Я же не решаюсь судить. Факт, впрочем, что голова моя не чувствовала себя в пространстве, где летают бутылки. Мне было уже вовсе не страшно, а напротив очень весело. Но зала оказалась какой–то очень большой, как я не ожидал. Слушателей было minimum 70 (по А<лександре> В<асильевне>) или до 100, я же не знаю сколько, но было много, хоть и не полна была зала, и лица мне казались внимательными и сочувственными, а после лекции хорошие аплодисменты, хотя аплодисм<енты> здесь обычны. Щукин выражался мне, что лекция была во всех отношениях блестящая. И форма очень литературная понравилась. Доброе лицо Гамбарова ласково глядело вблизи. Лекция продолжалась 45 минут и взяла гораздо больше листков, чем сколько я назначал. Я был хорошо слышен, кроме некоторых имен разве. После лекции подошел ко мне откуда–то взявшийся Ковалевский (Вл<адимир> Авг<устович>2333ругает его за то, что он пришел только к концу лекции — на 10 минут) с улыбающимся и любезнейшим видом и сейчас же стал говорить мне, чтобы я вошел в состав постоянных профессоров школы, а именно, чтобы зимой читать об учреждениях древности, что им необходим представитель древности классической, что если древность будет хорошо поставлена, школа их будет единственной в своем роде (для социальных наук) по полноте программы и т. д. Щукина я познакомил с А<лександрой> В<асильевной>, и она была со мной, и Щ<укиным>, и Семеновым2334— в ложе консьержа, которая служила профессорской комнатой — для Щукина, п<отому> ч<то> таковой вовсе нет, а есть только передняя перед большой и хорошей залой, полная слушателей, да наверху еще аудитория для практич<еских> занятий. Теперь у них наплыв ученых сил, а залу они имеют только на определенные часы.

На следующей неделе я решил читать только один раз, чтобы не мешать другим; а сегодня, после меня, Ковалевский отказался от своей лекции в пользу прибывшего из Киева приват–доцента. [Пока я пишу, у Гольштейнов сидит гость — уже седой весь, кот<орый>, проживая в Париже, слушаетвсеподряд лекции; и меня слушал он, но не высказывается…]2335После лекции мы с А<лександрой> В<асильевной> решили праздновать и смотреть Париж, и вышло это очень артистично. К сожалению, Пантеон был заперт и св. Женевьевы — старухи Пювиса мы не смогли видеть2336. Зато пошли по предложению А<лександры> В<асильевны> по церквям и видели церковь св. Женевьевы, церковь св. Юлиана—Hospitalier и Notre Dame2337. И потом мы видели разные чудесные уголкистарогоЛатин<ского> кварта<ла>, так что Париж предстал мне совсем новым, ничего этого я не знал. Завтракали мыхорошов Taverne du Panthéon и набрались воздуха Лат<инского> квартала всеми легкими. Вернулись по чудесной электрич<еской> подземной дороге2338. Дома я нашел твое дорогое и ласковое письмецо…

Целую тебя горячо и как люблю. С нетерпением жду известий из Москвы. Здесь говорят, «Сев<ерные> Цветы» уже вышли с моим стихотворением2339.

В.2340