День 10 Вторн. 24/11 Дек.

Ich weiss nicht, was soll es bedeuten, dass ich so traurig bin267.

Сегодня [вечером] за ужином приступ меланхолий, и на каждую редиску, и без того довольно посыпанную солью, падает из моих глаз соленая слеза.

Je n’aime pas ces attendrissements268.

В эти мгновения вся жизнь утрачивает свои твердые, стойкие формы, весь мир звучит одним αϊλινον, αϊλινον269.

Ветер носится и стонет вокруг дома; сквозь него слышен постный звон. Тепло.

Нет, Лия не учительница, а умертвительница жизни. Жить учит Рахиль. Vita contemplativa270— единственно жизнь. И кто любит, тот должен созерцать как те боги: «рука с рукой, с устами уста», — как те — «жертвы и боги», что держат в себе мир, глядя в глаза друг другу.

И в эту минуту — неожиданно — приносят твое письмецо из Неаполя…

Фотини проникнута атавизмом идолопоклонничества. Она ставит перед твоим портретом снегиря и говорит: 'ϰαφέ εις τήν κυρίαν’271.

Спасибо, детка! Точно твой голос слышал — через телефон, что ли? Словечки ласковые, на твоем языке, со всеми тонкостями их произношения, помогают этому впечатлению и, так сказать, сенсуализируют письмо, всегда как–то отвлеченное…

Милая Радость, письмецо пришло как раз вовремя, чтобы меня утешить. Ты не беспокойся меланхолией и пр. Δέν πειράξει!272Я «тихий счастливый матит»273.

Правда, я утешен, но не очень радостен и теперь. Мы с тобой стали оба — и это почти совпадает с рождением твоего литературного юмора — как–то очень серьозны. «Боже, благослови людей, которые пытаются делать хорошо, как умеют, как понимают. Что мы понимаем? Почти ничего. Надо быть доверчивым и сильным»274.

Такнельзя быть радостным. Для радости нужны Übermut275и иллюзия.

И так как я знаю, что мы типичны, сами не подозревая того, что мы типичны всегда, — то заключаю, что люди нашего времени или поколения живут, как мои певцы голода, или вернее до смерти умерли, как они и все философы, по Платону:

Тобой лишь нам земные дни красны!

Ты, Вещий, жив: тобой живут надежды;

Тобой в ночи цветут нам веры сны.

Пожри слепцов: им сны сомкнули вежды!

И смерть твоей утратой лишь горька;

Зане Земля и Твердь — твои одежды276.

Читая твой рассказ о корабельных знакомых, я думал именно, что мы, о нашей всегдашней невольной типичности. «Поверьте, Дмитрий Александрович! Работа поколений — работа кораллов»277…

Итак, затвоимпароходом я следил с Ликабета — из пинеты и из окна.

Как ты ярко описываешь несколькими словами!

Тебе правду сказали, что корабельное письмецо придет (почему — Бог весть) раньше; ибо я не отчаиваюсь получить еще и завтра как другое письмо от тебя, так и женевское.

Сегодня и завтра я решил не ходить в Институт. Сегодня, наверное, убирают стулья после вчерашнего заседания или готовят свою елку. Но все утро шатался по разным Гермесам и Эолам278, был в банке. Удовлетворил трех кредиторов — подумай! Именно: Гульельмо (с которым меня связывает теперь уже довольно тесная дружба), Маккаса (этого заочно) и шелковую женщину. Оказалось, что ей требовалось заплатить20драхм, а в моей дырявой памяти было 12… Все же дырявая память предпочтительнее дырявого кошелька.

Послал картолину к Новому Году Frau Dr. Löwenheim, по адресу Alt—Moabit279просто. Дойдет ли?

Послал свою étrenne280Голыптейнам: понравится ли?

Προφήτης281— кажется, что онлживыйпророк — уверяет, будто вчера приготовил тебе письмо и положил на стол в углу, где я накануне сидел, а посетители смяли и разорвали έπιστολήν282. Такая или подобная участь, как известно, часто постигала пророческие письмена.

Что такое «Saghalien»? Сахалин?283Peuples amis284, и франкосахалинские симпатии?

Твой почерк, ductus285твоих букв уже веселит меня. Напр<имер>, как хорошо написалось у тебя: «по фамилии Бобок», — и восклиц<ательный> знак!..

У меня сегодня елка… Угадай! — не угадаешь!.. Янашелелку с детьми, в своем портфеле.

Твой «Капля Доткин» (вероятно, Еврей — прибавлю, как ты про свою Бобок).

День 11. утро

Фотини разрывается от бешенства и вопит, вопит: πατέρας! ϰαλόγηρος! βρομοκαλόγηρος! ’Ιησουίτης! προδότης! ϰατάσϰοποσ! υποϰριτής! т. е. батюшка! инок! Donnerwettermönch286! иезуит! предатель! лазутчик! лицемер!.. и много, много других живописных эпитетов, которые ускользают от моего невежественного и тупого уха. Но Leitmotive287я выписал и особенно три первых имени являются постоянным refrain’oм288. Сначала я думал, что все это относится к обитающему в нашем доме молодому папасу289(еще учащемуся в университете, но уже (καλόγηρος290), которого Фотини характеризовала мне недавно: κακός291и διάβολος292, — особенно потому, что он целомудренно фыркает и отворачивается при встрече с нею. Но потом слышу обвинения βρομοκαλόγηρος’а293втом, что он оклеветал Евгению. Из чего вывожу, что вероятно — реально или в воображении Фотини — ей явился образ истинного προδότης’а294, того, которого ждала у нашей двери петля295. Она все еще не может успокоиться и все изрыгает свои: πατέρας! καλόγηρος! βρομοκαλόγηρο!296отрывочными рыканиями.

Сейчас иду на почту, зайду к Гульельмо и к Ангелу, позавтракаю внизу и вернусь домой.

Твое письмецо на ночь положил у постели. Мне очень скучно без тебя.

В.

Что французы ближе всех к нам по умственной культуре, видно и из физиономически–правильной appreciation297твоего типа. Симпатичен их культ поэзии в поэтах.