День 44‑й. 8 веч<ера>. Hall. Дотя, с минуты на минуту ожидаю гостей. Острога, впрочем, чем–то нездоров и не мог быть на уроке. Но Mme Zibelin с Mlle Moeller (обе певицы) должны быть с нотами, и мы все трое будем производить музыкальный показ. Я, конечно, предупреждала, что в течение 5 лет не экзерсировала930голос. Впрочем, не боюсь за него, т. к. он очень чист и уже грудные ноты сильно смягчены. Дети ложатся. Комнаты в идеальном порядке и такой светлой гармонии как–то. Я одета в черном платье, желтом галстучке, твоих опалах и твои часики на груди с Сашиным золотым яичком и опалами, и все на брошке из черных брилльянтов, находке в Arvey931. Сегодня Маруся привезла, несмотря на бурю снежную, три прелестных полочки: 1) для Христа Торвальдсена9322) неаполитанца, 3) в наш рай наверху, и на нее я поставила по Олиной, правда геньяльной, идее — золотую табакерку. Дотя, когда я только успею, то сейчас всё устрою, и начну с Поэзии и Адама… Дети зовут молиться… Пришли гости.

45 д<ень> м<ужества>. 8 1/2 утра. Окно на снега у письм<енного> стола. «Дол, кадильница туманов…»933Солнце встало и мы его имеем, но над Женевой курятся серебряные пары, живые, прекрасные, лучезарные, а вокруг снега.

10 ч<асов> утра. Cena. Дотя, сегодня встала в 7 3/4, и так как ванна была еще по праву занята Miss Bl<ackwell>, то я сбежала в капоте вниз в Hall и пропела свои экзерсисы. Проводила детей в школу поцелуями и потом наверх. Лиля стояла в юбке, а Маруся пришивала ей к лифчику пуговицу, отсутствие которой Miss Bl<ackwell> по своей вечной небрежности не заметила. Через минуту она вышла из ванны (с опозданием 3‑х минут), и очень сконфузилась, и начала упрекать Лидию за медлительность. Затем мы с Марусей пошли в ванну. Я взяла холодную (21̊), а после меня Маруся. Теперь, позавтракав и попев «Carmen», которую хочу разучить по–франц<узски>, пришла наверх. Дотя, в нашей комнате подлинный <?> рай. Простенок между дверями placard934, где стоит небольшой стол с венец<ианским> зеркалом, двумя видами горными, раскрашенными, как твой (мы их купили по случаю, они большене в моде(идиоты!), потому что хромофотографии выбили ручную маслом <?> раскраску фотографии. Они были завалявшись в магазине). Благодаря зеркалу рококо, голубым картинкам, портретам детей, вазочкой рококо <так!>, рамки рококо вокруг грациозной Богородицы David’a935и нашему амфитеатру936, и веера <так!> японской соломы из–за угла картины, большому розовому календарю (как твой, только миндальн<ого> цвета, и птицы — Мар<усин> мне подарок), двум terre cotte937«Утро» и «Вечер», полочке с табакеркой, греческ<им> лампадам на столе — словом, благодаря всей той легкости грации и веселия наша комната потеряла свой педантический austérité938. Всё остальное в доме сделаем, Дотя, всю красоту. Но пока я так жадно работаю. Вот и сейчас мчусь от тебя к Великочелюстному. Что–то странное с ним выходит, ты удивишься. Целую. Твоя Лидия.

2 часа. Cena. Дотя, вчера был очень радостный вечер благодаря возможности петь и слушать очень артистическое исполнение Shuman’a <sic!>, Shub<ert> <sic!>: «Erlkönig» и еще каков–то <так!> Швейц<арского> композитора. Mme Zibelin имеет несколько тронутый, но сильный, довольно приятный, выработанный mezzo–soprano, elle dit bien et939имеет жар, отсутствие которого так мертвит французскую школу. Ее подруга Mlle Moeller идеальная аккомпаньяторша и видно, что отличная музыкантша.

46‑й д<ень> м<ужества>. 10 1/2 веч<ера>. Спать кверх тормашками. День кверх тормашками! Нет, не могу. О, какая рубашка. Сегодня великий день: у меня ночные рубашки словно из белого шелка до полу, широкие, плавные. Я пляшу в ней по площадке, и все в восторге.

47 д<ень> м<ужества>. 10 1/2 утра. Дотинька, здравстуй <так!>. Как тепло было спать в новой длинной рубашке и как тепло, накинув на нее халат, сбежать в ванну. Может, оттого решилась, впервые выкупавшись в 20°-сной воде, облиться кувшином Ронской940температуры. Хорошо было после. Дотя, сегодня принесло большое разочарование: очевидно, <в> Воскресенье не было почты, и твое обещанное после картолины длинное письмо не пришло941. Это очень грустно было, Дотя, потому что я надеялась по твоему ответу судить лучше о твоем душевном состоянии. К тому еще вчерашняя картолина, как кошмар, висит над душой: 1) ты в тоске 2) ты болен и, в общем, я в отчаянии и страхе с сегодняшнего утра, когда надежда на письмо пропала.

11 ч<асов> веч<ера>.

В 10 1/4 ушел Острога и унес две песни Moréas, на которые я ему заказала романсы, причем он старательно снял мерку с моего голоса, чтобы знать, куда сходить вниз и до каких пор взрываться вверх. Одна песнь:

Les feuilles pourront tomber,

La rivière pourra geler!

Je veux rire, je veux rire.

La dance pourra cesser,

La violon pourra casser!

Je veux rire, je veux rire.

Que le mal se fasse pire!

Je veux rire, je veux rire942.

И вторая: Девушка и fenouiles.

Les fenouiles m’ont dit: Il t’aime si

Follement qu’il est à ta merci;

Pour son revenir va t’appréter.

Les fenouiles ne savent que flatter!

Dieu ait pitié de mon àme.

Les pàquerettes m’ont dit:

Pourquoi Avoir remis ta foi dans sa foi?

Son coeur est tanné comme un soudard.

— Pàquerettes, vous parlez trop tard!

Dieu ait pitié de mon àme.

Les sauges m’ont dit:

Ne l’attends pas, Il s’est endormi dans d’autres bras.

Oh sauges, tristes sauges, je veux

Vous tresser toutes dans mes cheveux…

Dieu ait pitié de mon àme943.

Списала тебе оба pour le plaisir d’écrire ces beaux vers944. Первая вещь est d’un tragique parfait! C’est le désespoir. Des — espoir!945Земля отказалась, ритм жизни отказался… звук жизни умолк… que la mal se fasse pire — je veux rire, je veux rire946. He за что ухватиться, всё изменило, пришло отчаяние, пусть всё гибнет, остается смех… Это ужас, холод пронизывает. Случайно Маруся нашла впервые под водами <?> Египта своего Гермеса, и ручка Диониса, как ручка нашего Спасителя, протянута вверх. Я сказала Остроге: «Voilà Dyonisos! Faites lui votre prière si vous voulez bien faire votre romance!»947Он не поня<л> сначала. Я сказала: «C’est le dieu de la tragèdie et de la musique, de l’inspiration!» — Alors il dit: «Oh dieu, aide–moi!» — Et je dis: «Mais, c’est sérieux, vous savez!»948Он обещал романсы (быть может) к Понедельнику на наш soirée musical. Но что я скажу, Дотя: Не верю в его силу, боюсь, qu’il n’a point de génie!949Он притом странно, непонятно необразован. Не знал о существовании Moréas и на молитву Дионису делал широкие глаза и спрашивал: «Mais pourquoi?»950Ну, посмотрим. Быть может, музыканты всегда имеют des mots plats951. Это мы, литераторы, разводим бобы. Дай–το Бог. Какое было бы счастие. Я еще сказала: «Si vous faites bien ces deux romances, j’ai un thème pour en faire un opéra! Mais c’est un secret < 1 нрзб>. Et ce n’est pas à present que vous le savez!»952Конечно, я ему ничего не скажу, Дотя, ты же можешь быть уверен. О, как было бы хорошо иметь нам под рукой музыканта avec du génie. Но это не то, не то. После обеда я пела с ним «Stradella» — Rossini?953, затем спросила, любит ли он Чайковского. — Нет. — «Ну, слушайте это!» Спела «Средь шумн<ого> бала»954— раз, попросил еще. Спела два. Сам играл третий, и в восторге, конечно. Не знал раньше. Затем пела «Ночь» Рубенштейна <так!>955. Просил второй раз. Не знал для голоса. Хорошо. Пела «Del mio dolce ardor» Gluck!956И на этом благородном успокоении кончила. О голосе сказал только, смеясь: «Ну сила! — On peut frapper fort, pas de danger avec cette voix»957. Ho думаю, что понравился, потому что хочет для меня писать романсы. Tout gentil garcon958. Прост, добродушен. Но.. но.. но..? enfin959увидим.

Дотя, иду спать, но перед сном скажу тебе: не могла тебе писать хорошо ни вчера, ни сегодня. В руке перо не движется! И отчего? теперь узнала. Я чувствую зловещее приближение тоски по тебе. La sensation de voyage commence à devenir pénible: l’impatience de l’arrivée se fait sentir. C’est mal. Je veux te voir. Je veux t’aimer. Je veux te consoler, te donner la force, la joie, le bonheur, la poésie, le reve, одерж, rapture <так!>960, транс! Дотя, что мне делать? Вот тебе смешное pour finir961: вышла на днях маленькая схватка у меня с канальей ех–поденщицей, сегодня у отца (очень мало человека) был разговор с Луизой (собакой) о той поденщице (собаке). Впечатление, что брошена грязная тряпка и две собаки ее треплят <так!> с воем и лаем. Это впечатление грязных инсинуаций и злостной лжи; Луиза ненавидит эту нашу <?> ех–поденщицу, но на взаимной ненависти к нашей бедной Оле (у Луизы ревность самая грязная) две собаки сошлись. Словом, были и грустны мои нефилософские омерзения по дороге домой под ударами свирепой бизы962, и философские утешения, которые я себе мысленно читала. Пришла домой. Урок музыки. Села в hall рядом с Марусей и внезапно поймала себя в любовной, размякшей contemplation963спины и профиля Остроги и в странной мысли при этом. Говорю Марусе: «Знаешь ли, что я вот 10 мин<ут> как влюбленным глазом гляжу на Острогу и думаю: как хорошо, что он не собака и можно отдохнуть!»

48‑й д<ень> м<ужества>. 7 1/2 утра.

Постелька. Дотя, как и в тот музыкальный Понедельник — не спала всю ночь. Ужасно меня пение волнует. А утром проснулась рано и принялась думать об Англичанине964. Не знаю сама, что из него выходит. Кошмар. Но хорошо ли. Монах, совсем сумасшедший. Сумасшествие обратное дионисическому. Не знаю, хорошо ли. Те два дня глупые были. Сама не понимаю, как прошли: растрепана. Это оттого, что третьего дня (рубашки!) я с утра до 9 1/2 пробегала по 3‑м банкам, нигде не могла купить 500 р. для посылки. Наконец, в «Crédit L<yonnaise>»965купила. Значит, ςа у est966. Потом была у дентиста. Адски мучал. В последний раз. Но действительно было серьезно! Теперь во вторник только зачистить. 10 ч. утра. Cena У Веры по окончании экзаменов 3 дня вакаций, и она сидит теперь за письм<енным> столом у меня и читает по–англ<ийски>. Виза рвёт и мечет. Я только что, немножко попев, сбегала в погреб и принесла в подоле хороший запас дерева и брикет и растопила свою печку. Дрова трещат сухо и уютно. Маруся в городе на уроке английского языка, который она берет почему–то у какой–то учительницы потихоньку от всех здесь. Оля с раннего утра поехала за билетами для детей на какую–то феерию: «Petit poucet»967, имевшую необычайный успех в Женеве. <В> Воскресенье в 2 часа последнее представление. Костя и Лиля в школах. Насчет старика, то его привести сюданевозможно,потому чтоЛуизане желает. Да в конце концев оно и лучше для нас. К нему–то хожу — прогулка — и сижу час, полтора. Когда же до смерти хочется писать — не иду. Он же приходил в 4 1/2, помнишь, и сидел до 9 1/2, и день был наполовину выеден. Дотя, не могу дождаться твоего письма. Мне тоскливо. Дотинька, будь здоровый мальчик, а я теперь кончаю: сегодня мысли плодотворно прыгают по всем этим трудным главам и надо пользоваться. Целую Дотю. Вера тебя нежно целует. Костина хорошая полоса продолжается, и он сияет буквально. Лиля стала получше и опять ластится ко мне. Не поймешь ее.

Дотя, целую, обожаю. Завтра, даст Бог, получу письма.

Лидия