29/16 Апр., в кафе на rue Rivoli.

О Париже, дорогая Радость! «Свет и коловращение людей»2348! Сегодня день рождения Лили, еще поздравляю. Я нарочно зашел сегодня в ее квартал и видел последовательно все места исторические: и rue Singer, и ее улицу, и ее барокный <так!> интересный дом очень старого типа («Ne vous–tourmentez–pas» уже там нет), и церковь ее прихода (Благовещения), куда и входил — церковь также интересную очень2349. Столько о воспоминаниях. Начинаю эпос. Вчера вечером был на jour–fixe у Щукина. Его квартира — музей. Салона стены все увешаны редкими картинами. Есть чудесные примитивы — напр<имер>, один Бартоло Сиенской школы2350. Он гордится одним Греко — но это 17‑й век. Гойа представлен у него целой коллекцией! Подумай только, что это такое! После этого простительно и трюфли положить в vol–au–vent2351. Прощаешь и омаров, и двойную батарею чудесных ликеров, вдруг поднявшихся тесным рядом между convives2352. Все было непринужденно и корректно. Сидел я против Щукина между Валишевским2353(изящный поляк, историк, о книгах которого ты, кажется, слышала — с ним разговор был у меня по–французски) и Хвостовым, филологом из Казани2354. Насупротив были де Роберти2355и Лучицкий2356, по сторонам Щукина. Всего было за столом 14 человек. Но появлялись и еще кое–кто. С Онегиным встретился так: «Иванов, как вы постарели! И не стыдно быломнекнигу не прислать2357— а через меня–то и они все стали интересоваться!» Говорю, что не решился предстать на суд такого пушкиниста. Онегин характеризует меня «Эллином» и говорит: «Что же, это хорошо, это нужно». Альбом у него в нескольких томах2358; потребовал, чтобы я туда написал стихотворение — из «эллинских» или «морских»2359или сочинил новое2360. Там у него Бальмонт недавно вписал стихотворение>, за кот<орое> был изгнан из России2361. Альбом устроен так, что каждая страница носит дату календаря и каждый вписывает на странице дня его рождения. Из чего я узнал, что Бальмонт родился в Июне 1867 г.2362Мне оставлено «16 Февраля»2363. Хвостов забавлял меня все египетскими папирусами и своей диссертацией, кот<орую> пишет о Египте2364. Я этим ведь когда–то занимался. Он ученик Виноградова2365и знакомый разных знакомых филологов. С Валишевским была речь об истории, об Ив<ане> Грозн<ом> (он пишет о нем книгу2366), о библиотеках и архивах — но он очень светский барин, лысый и с седой бородкой клином. С Волковым2367говорил об антропологии и [в частности] о масках, узнал хорошие вещи и получил полнейшее антропологическое одобрение своей гипотезе о происхождении праздничных масок из погребальных. С добрым армянином Томамшевым2368о вавилонской религии. — О моя универсальность! С Щукиным о школьных нестроениях. Де Роберти был любезен, п<отому> ч<то> я ему занес карточку. Семенов, корресп<ондент> «Новостей» приходил и исчез2369; с ним я не знакомился. Ковалевского и Гамбарова не было по случаю их участия демонстративного в «митинге» студенч<еском>, устроенном для протеста против забаллотировки Лысицкого (автора скандаласКарышевым2370), желавшего читать курсы. Ковалев<ский>, де Роберти и нек<оторые> др<угие> сочли нужным, во имя свободы убеждений и пр., протестовать против решения совета своим присутствием. Но кроме Лучиц<кого> и де Роберти никто из присутствовавших не пошел в марксистский кагал в кафе «Суффлэ». —

Сегодня день начался брэкфастом у Гольшт<ейнов> и паломничеством на rue de la Sorbonne (кстати, русская школа в Ecole des Hautes Etudes Sociales2371, но эта последняя не принадлежит вовсе Сорбонне, [хотя] и помещается насупротив ее). Приехал я обыкновенно рано и пил кофе. В аудитории я нашел очень приличное число слушателей — но сколько, не могу сказать. Тут уж у меня много знакомых, кот<орым> надо жать руки — Ященко2372м<ежду> п<рочими> и Поляков2373(«пэдераст» и «ассистент Бальмонта»). Онегин пришел на лекцию. Сразу же мне говорят, что Валерий Брюсов здесь. Скромного вида и с умнойрешительно(и по впечатлен<ию> А<лександры> В<асильевны>) физиономией молодой человек. Я говорю ему, пожимая руку: «Благодарю вас» — «За что?» — «За добросовестное отношение к тому, что французы называют effort2374. И я говорю как о себе, так и о апреляПламенниках”». — «О апреляПламенниках” мне нужно с вами поговорить!» Оказывается, он еще не знал о телеграмме Маруси23752376. Он передает мне экземпляр «Сев<ерных> Цветов» и извиняется, что после моего «Хвалите Бога, силы сфер» — молитва диаволу: это оттого, что стих<отворение> было получено поздно. И также оговаривается, что поступил по разреше<нию> М<арии> М<ихайловны>2377. На самом деле расположение вышло довольно гармонично, и дьявол оттеняет выгодно. Но поговорить нам не удается, хоть мы оба после моей лекции остаемся на Ковалевск<ого>. Сегодня я прикрепил на доску три фотографии, и А<лександра> В<асильевна> говорила, что это все хорошо. Но лекцией она недовольна, говорит, что слишком много материала: как музей, кот<орый> пробегаешь запыхавшись. Поляков говорит — но это человек неважный, — что филологии им не нужно, а только идей. Идеи были, но фактич<еского> и научн<ого> материала было много, и это такнужно,п<отому> ч<то> я ученее их. Ковалевский опять пришел на после<дние> четверть часа и опять подошел по оконч<ании> и стал говорить, чтобы я не говорилнетна его предложение читать зимой по рим<ским> учреждениям или госуд<арственному> праву или аграрной истории. Мы говорили именно больше об этом последнем, о Гревсе и моей диссертации. Аплодисменты были, как следует, и Брюсов — говорит А<лександра> В<асильевна> — кивал одобрительно головой в двух местах, когда кивала и она. Какой–то молодой человек подошел и сказал, что остался в Париже для моей лекции, и спросил моего мнения о Мережковском, кот<орого> талант я, конечно, хвалил (дело в том, что я упомянул о нем), а также знаю ли я книжку Волынского об Аполлоне и Дионисе2378— мне, конечно, неизвестную. Еще один верный слушатель (т. е. замеченный уже в 1‑м и сидящий против меня) говорил со мной, помогая снимать фотографии. Подошла Кругликова2379и стала звать к себе на субботу, говоря, что у нее будет и Брюсов; я сказал, что субботой не располагаю, п<отому> ч<то> А<лександра> В<асильевна> проектирует для меня кое–кого у себя. А<лександра> В<асильевна>, оказывается, за это на Кругликову злится. У Ковалевского я попросил вежливо позволения остаться на его лекцию, чтобы учиться лекторству, дикции. И правда, и содержание лекции было совершенно inédit2380, и манера говорить превосходна. После всех сих событий, условившись с Брюсовым быть у Онегина в его пушкинском музее завтра утром (это уже было раньше сговорено)2381, я поспешил к Гольшт<ейнам> завтракать, как было условлено к сожалению, п<отому> ч<то> мне хотелось позавтракать с Брюсовым, а обедать он не мог сегодня вместе. А<лександра> В<асильевна> пригласила его «ко мне» в субботу, но он уже раньше обещал Кругликовой. Когда я вышел, пристал ко мне Поляков и следовал за мной по земле и под землей (métropolitain) до двери Гольштейнов, рассказывал о Бальмонте, кот<орого> называл «несчастным»2382, просил меня прочесть его стихи, читал их отчасти2383, разбирал мои стихи, но главная цель этого молодого человека (необыкновенно почтительного) была просить меня быть в понед<ельник> на вечере возникающего студенч<еского> общества (для культа поэзии и идеализма), где Валерий будет читать реферат «О задачах поэзии» и свои стихи, — и читать мне также свои стихи2384. Реферат на понед<ельник> будет читать Брюсов, кот<орый> тотчас же и уезжает, но он надеется, что и я не откажусь читать потом у них реферат. На первое я, гарантированный именем Брюсова, и также Ященки, согласился, хоть и гадко мне это — но, казалось, необходимо было согласиться, на второе предложение скорее почти «нет». Только что пришел к Гольшт<ейнам>, как Ука2385зовет на свой реферат через 2 недели и я, конечно, говорю, что очень рад (и правда, я ему придаю значение) — и он очень доволен! Как видишь, молодежь кипит и — молодит стариков. Гольштейн провозглашает: il faudrait limiter le nombre des poètes2386— но он исключает из уничтожения Бальмонта и меня. А<лександра> В<асильевна> злится на Брюсова за то, что он талантлив, перелистывает его сборник2387и все осуждает, но видимо находится «под впечатлением» так что <?> мы условливаемся позвать его особо, в свободный для него день. Дома нахожу твое письмецо милое, любимое2388, и Маруськину мазню ненавистно–милую, и carte postale Брюсова2389. Ты знаешь, что меня тронуло прямо? Это внимание любовное, с кот<орым> они поместили подробное объявление о «Кормчих Звездах» на заключительной странице альманаха2390. И предисловие к альманаху, о новых стихах — такое теплое2391. Теперь оно и к тебе относится. «Сев<ерными> Цветами», из кот<орых> ничего еще не прочел, но все видел, я доволенчрезвычайно.Tout est plein de talent!C'est un renouveau! Et c’est sur2392.

И что после этого значит слишком нелепый лай новой «критики», который досаден только тем, что напечатан на страницах хоть и презренного всеми, но «толстого» журнала!2393

Прочтя письма и пересмотрев «Сев<ерные> Цветы» и «Научное Слово», где фигурирует критикованная мною статью <так!>

«А. Баулер»2394и интересн<ая> для меня статья о греч<еской> религии С. Трубецкого2395, я опять пускаюсь в долгие парижские странствия, намереваясь сделать кучу визитов, но посещаю по позднему времени одного Томамшева, добряка–армянина, и вот сижу — в кафе, за Pemot2396. Сейчас пообедаю и около 9 часов зайду в отель к Брюсову.

Кажется — все. Разве прибавлю, что после первой лекции добрый Гамбаров,сочувственнобудто бы, говорил А<лександре> В<асильевн>е: «Вот он читает как настоящийпоэт;а Аничкову2397это именно не удается». В следующ<ие> две недели я имею только по часу, все нахлынули, все разобрали, Ковалев<ский> отдает свои часы других не допускают <?>. Я говорю Щукину: «Зачем же вы звали меня именно теперь, а не осенью?» А он: «Нам курс именно теперь необходим для программы». Вообще мною довольны. Целую Радость. В.

Я сижу в отличном кафе; тем не менее пришли господин с дамой иобавзяли абсэнт. Париж пьянит после Женевы движеньем и пространством.

Я еще зайду к Брюсову. Он в самом центре, но, вероятно, не дома. Поклонись горячо Дм<итрию> Вас<ильевичу>.

Жалко Христины. — Поклонись ей.

Поцелуй Сережу, Веру, Костю бедного, но все же его нужно chàtier2398.