Суббота. 15 Февр. / 2“ “ 02 62‑й д<ень> м<ужества>. 1 ч. дня. Cena.

Le jour du bal!1234С утра был пир твоих двух писем1235, которые дважды перечитывала! Бедный Дотя, ты, верно, очень нуждаешься поболтать, мое солнышко, если пишешь за час ночи и так просто un babillage spirituel1236! Дотинька, а я сегодня ночью сосчитала дни: их 88, а прошло всего 62! Это мучительно! потому что прошедшие кажутсястольдлинными, что не верится, чтобы будущих было больше.

63‑й д. м. 11 утра. Воскресенье. Бал был. Вечер бала описан Марусею. Было красиво и радостно, и я танцевала два танца с Острогой, но больше никого не знали ни мы совсем, ни он достаточно близко, так что в 1 1/2 мы ушли, и он также собирался. Пришли домой пешком, тепло закутанные по морозу и снегу, словно русскому. Идти было чудно при полном месяце и большой радости красивой одежды и собственной эластичности, так сказать. Дома чудно спала, не разделав прелестной прически, потому что сегодня вечером хочу идти с Mme Zibelin и девушками на вечер сначала литературный, потом танцовальный: это тот, о котором я тебе писала. Мне хочется самой посмотреть, как это устраивается, эти «всесословные» праздники. Конечно, танцовать не буду, т. е. думаю, что не буду, а только посмотрю. Будет и комедия в одном акте. Вчера говорила с Острогой о стихах (на романс). Он объявил, что пишет теперь совсем другой романс на другие стихи. «Хорошие стихи?» — «Нет!» — «Отчего пишете?» — «Плохие легче! А ваши очень трудны.Я напишуна них! Но когда? совершенно не знаю. Надо ждать часа. Я вот только что недавно написал на одно стихотворение, данное мне10 леттому назад. Не мог. Потом догадался пропустить 1-ую строфу и вышло!» — «Кто задал?» — «Александра Васильевна. Это (забыла имя) собиратель бретонских легенд написал, тогда Алекс<андра> В<асильевна> с ним возилась очень. (Феликс очень любит Ал<ександру> Вас<ильевну>). В четверг будут исполнять этот мой романс на концерте Mme Zibelin». — «Я очень интересуюсь его услышать». И он мне сказал: «Да, ваши стихи прекрасны, но трудны, и яих напишу».Ну вот, Дотя, будет ждать20 лет,по десяти на каждое стихотворение. Вот мы с Алекс<андрой> Вас<ильевной> какие задачи задаем! Шик! Сегодня утром встала в 8 1/2. Еще до брэкфаста попела экзерсисы. Кстати: не тревожься, дитя, о моем горле. По мере того, как я осторожно и разумно упражняю его,оно крепнет.Я и сама думала идти к Виссу1237или иному, и не оттого, что его слабость пугала менявообще,а потому что она мешала работе. Но теперь было бы несправедливо жаловаться на него. Я пою много, и свободно говорю, и голос в пеньи с каждым днем прибывает. За брэкфастом получила твое письмо, но отвечу на него через минутку, теперь о Вере. С того моего разговора девочка преобразилась и, вообрази, —Костя преобразился.Это покорный, тихий, веселый мальчик! Вчера, когда мы часа 2 одевались и причесывались, Вера внизу с двумя детьми устроили игру в Petit Poucet1238. Они были совершенно одни, и их веселый, но умеренный смех дружно доносился до нас. Потом по первому слову они все стали раздеваться, и когда я была готова, уже двое младших тихо лежали в постели. Я была очень счастлива своей предприимчивостью, потому что детям навсегда останется в памяти, что они видели меня еще молодою и красивою. Вера сказала: «Какая ты красавица! Когда ты вот так улыбаешься, ты завлечешь1239все сердца!» И как она гордилась, что я взяла ее веер. Она еще раньше ведь спрашивала: «Что бы я могла тебе датьмоегона бал!» И когда я предложила взять веер: «Да, я думала, но боялась, что ты будешь беспокоиться из–за того, чтобы его не потерять» (Ведь веером онаоченьдорожит, потому что он из Sta Margherita1240. Словом, вчера было событие, поднявшее меня в их мнении и внесшее поэзию в наши отношения. Сегодня после брэкфаста я повторяла тихо ритм «Près des bastions…»1241. Вера тут же, уча сама уроки, диктовала Лиле, терпеливо и умело принуждала ту писать красиво и правильно выдуманную ею фразу: «Ma femme а <пропуск в тексте> sa Sabine»1242. В то же время она спрашивала Костю: «По небу полуночи ангел летел»1243— это стихотворение штрафное. Всё это она делала тихо и расторопно. От Кости я потребовала стихотворение в совершенном знании, и он учил его avec achamement1244и переучил до того, что стал совсем запинаться. Тогда он ударился в горькие слезы там внизу (я уже была здесь и писала тебе). Оказалось (Маруся только что встала и сошла вниз), что он со страху плачет, а выучить не может. Я его позвала, утешила и сказала: «Ты учил долго и серьезно, я видела. Теперь пойди в сад. Книжку оставь у меня, и после завтрака повторишь еще раз стихи и будешь знать». Теперь они все катаются с горки в саду, на салазках, в ящике, на досках. Морозец, много скользкого снегу. Девочки в панталонах братьев под юбками. Костя в джерси Сережином. Но вот сцена: Оля с Костей поспорили об очереди. (Всё под моим окном, возле которого теперь у стола сидит Маруся.) Оля едет на доске уже на полгоре, Костя лежит плашмя1245на салазках и вопит во всё горло очень жалобно, желая накатить на Олю. Вера très placidement1246стоит позади него и держит его ногу, чем препятствует столкновению поездов. Лидия рядом с интересом и восхищением наблюдает сцену!

Ну, Дотя, теперь письмо: Прежде всего, вероятно, ты уже давно изменил свое первое впечатление о «нервозности» и даже «психопатичности» моего послания о Косте и Strachan’ax1247и поэтому, конечно, это мое объяснениетвоегописьма придет совсем запоздало.

Я думаю, что к моему очень серьезному, деловому (на мой лад ра<с>члененному по параграфам) письму (о котором, отсылая его, думала: какое скучное, важное, непоэтическое послание) ты прибавил свою нервную тревогу и бедную тоску, мой дорогой, любимый матит, ивместевышла психопатия, т. е. из неприятных и беспокойных подвигов Кости, и Miss Bl<ackwell>, и Strachan’oв

и твоих нервов! Мои же нервы, Дотя, в большом порядке! Дети и великая ответственность не дают мне распуститься, и я чувствую глубокое внутренное равновесие, которое не покидает меня ни в минуты подъема в «дух вихря», ни в минуты тоски или испуга. Всегда я властна над собой, всегда есть глубокий слой Тишины во мне.

Еще есть сомнение (разрешит которое, быть <может>, завтрашняя почта): Какое письмо мое ты получил? Ведь ты бы должен получитьдва:одно через Триэст, другое обычною почтою, и оба соВторниковымпароходом 28 Янв<аря>. Очень боюсь, что письмо через Триэст пропало, и тогда тебе не всё ясно было, и эту нелепость ты принял замоюнелепость! Потрудись перечитать письмо. Ты пишешь: «Письмо негармоничное и неотстоявшееся!»1248На первое я ответила, на второе скажу: я сообщала впечатления, первые общие предположения и т. п. Если бы я знала, что ты хочешьотстоявшиесяписьма, я не писала бы кинемотографически <так!>! И вообщене каждыйдень.

Что касается… 4 1/2 пополудни. Cena…

твоих мнений о внешнем status quo с Костей, я и сама к тому пришла. Так же как и ко внутренним стремлениям к углублению его воспитания в смысле самодеятельности воли и такжек уменьшению возможномутребований при твердом настоянии на раз заявленном. Всё это твоими почти словами еще до них я проповедовала глупой Miss Bl<ackwell>, и Марусе, и Вере, и Оле. О школе я горячилась только ради сведений, но, получив их, тотчас стала думать пока, до Пасхи minimum, оставить, т. к. можно попасть хуже. Что касается твоей характеристики Кости и, кстати, дедушки его, то она так хороша и метка (надеюсь, и молю Бога, чтобы для Кости не окончательно и бесповоротно), что у меня даже новый герой, т. е. геройский (род<ительный> пад<еж>) папенька родился из нее во время драмы. (Вообще чудные штучки придумала, ведь всё почитываю Лионардо.) Теперь и лучше, слава Богу, с Костей, и я надеюсь с Божьей помощью, учуять верный тон und den Knaben packen1249. Он очень добросердечный и порядочный мальчик. Для Tupperон мал.Она жесткая. Он будет несчастен. И уезжать мне теперь, вижу, не следует: всё напряжено — Оля, Вера и новое чутье по отношению к Косте. До пасхи всё налажу, даст Бог. Но это, конечно, не значит, что есть какая–нибудьбезусловнаянеобходимость оставаться мне здесь, и призывная телеграмма Дотика всегда жданный гость. Все соображения о Строонах и я имела, и сама поняла, что безполногосогласия детей отказывать в игре не следует. Но Вера не хочет играть. Напишу Сереже простой запрос. Размышления о встрече в жизни совсякимилюдьми, и «мерзавцами», в обилии и у меня были, а именно третьего дня в ванне. Что касается приезда Сережи домой: оноченьнужен, и именно надолго. Я хочу иметь его близко к себе (без Miss Bl<ackwell>, в которой сидит всяплоскаяАнглия) и поднять в нем мысль и сердце, очеловечить, орусить. Мальчик не будет «кататься в масле», мальчик будет читать и думать и чувствовать по–русски1250, после драмы (в самомначале здешнейПасхи) все англичане будут отстраненными, что без Miss Bl<ackwell> легко. Об последней ты уже всё знаешь. В будущем думаю всегда иметь 2‑хрусскихпростых девушек (чужой человек — яд в семье), а для английск<ого> языка можно иметь всегда англичанку на часыгуляния2 раза в неделю. Вот «кстати!» — письмо хозяевам пришлюнепременносо след<ующей> почтой. Напишу тетушке, а деньги те давно высланы. Надо писать Frau Löwenheim.

Ну, дальше: еще о том, что ты мне нужен, как пишешь. Мне ты нужен, Дотинька, это конечно. Скучен одинокий путь, тосклив и неполон. Но что касается твоей помощи в семье, толичнаяонаненужна. Твои письма вполне довлеют.

— 5 1/2 час<ов>. Марусин<а> комн<ата>. Вновь Христина подправила мою прическу, в которой я благополучно проспала: мы ведь так делаем. Девушки едут в оперу, а мы с Mme Zibelin на тот вечер, и туда после оперы приедут девушки, а мы тогда, вероятно, домой. Мы будем опять наряжаться в бальный костюм, как толькоотдохнем от балов!чтобы сниматься во всей красоте. Завтра вечером будет лекция о Нитше и социализме — я пойду. Дотя, огорчило меня твое письмо: мало веры у тебя в меня и, дико сказать, мало знания меня. Неужели ты не чувствуешь всю глубину духовной силы во мне, несомненной, всегда присущей, и в «вихре», и в тоске. Эта сила назревала давно, и два толчка, два ужаса дали ей последнюю выковку: смерть Елены и твоя болезнь. Я прожила века, и заживу, и живу, еще готовая ко всему, что Воля Высшая положит, и Жизни говорю:дав вихре восторга и с Утренней Звездой в ее Тишине. И странное мне чувство дает эта сила жизни прошлой и предстоящей — чувствополнотытакой полной, что, кажется, нет вопроса, нет рыдания, который не был бы моим вопросом, моим плачем и не нашел бы отзвука в моей душе. О, в такой полноте смешно подозревать слабость неврастении. Я с Богом, и из Добра и из Зла чую Его, и мне хорошо и тихо. Будь же спокоен и богат, мой друг любимый.

Твоя Лиля.