День 38. 8 1/2ч. веч. 21/8 I

Вот и Ангел пришел, но писем не принес: такое счастье — именно получение писем — редко бывает во вторник, но бывает. —

Утром, Лиля—Радость, как уже писал, нужно было бежать на Акрополь. В Пропилеях встретился с Вильгельмом, который также шел к Шрадеру. Сегодня, в 2 1/2 ч., в Музее, должны были состояться, в первый раз, специальные упражнения у Вильгельма. Но известил он о них на прошлой своей лекции как–то странно (подозрительно было уже, что так долго молчал, и заговорил, вероятно, потому, что [вопрос возбудил] его спросил о том Kolbe, с которым я раньше говорил об ожидаемых упражнениях). Известил он, я говорю, как–то странно: «Ich war leichtsinnig genug eine besondere Stunde anzukündigen»794. «Leichtsinn»795был в том, что он не подумал, что все дни, кроме пятницы, заняты другими лекциями и заседаниями. Все–таки он думает, что можно устроить упражнения во вторник. Мне казалось, что ему просто не хочется почему–то начинать их. Кто–то сказал, что придет; я также — что желал бы. Он поклонился. Я высказал свою scrupulos796Kolbe, но он уверил меня: «Er tut es sehr geme»797. — Поэтому сегодня, при встрече, я сказал Вильгельму, что мы, кажется, злоупотребляем его добротой и занимаем его время. Он отвечал, что как раз теперь очень занят. И стал затем говорить что–то непрозрачное и несветлое, а именно: «die Jüngeren (значит Kolbe?) wollen etwas Unedi<e>rtes haben»798, но обломки такие небольшие и так разбиты, что требуется «ein sehr geübtes Auge»799, чтобы их собрать и соединить. Другими словами: неизданное ему хочется самому издать и он опасается, чтобы при упражнениях ему не пришлось поделиться материалами. Я сказал, что представлял себе упражнения так, что он даст нам надписи для списывания, с помощью книг или ex tempore800, и потом будет проверять списки. Между тем мы пришли к Музею, где Шрадер уже говорил, и говорил сегодня очень мило и содержательно, очень интересно. С Вильгельмом я после лекции не встретился, а познакомился случайно с директором американской школы Richardson801, очень симпатичным на вид. Он был тоже на лекции; сказал мне, что учился в Берлине, в <18>74 году еще; приезжает он на велосипеде. Вследствие разговора с Вильгельмом, я решил в Музей не идти и не отнимать с своей стороны его время или еще, чего доброго, материал для [его <?> издания] публикации802. В Институте также не был, а оставался дома, потому что голова все еще немного побаливает и насморк и кашель не прошли окончательно. Это — поветрие в Афинах такое. Фотини [была и есть еще теперь] больна и кашляет; и сегодня захворала тем же Родофея. Фотини даже цифру афинских заболеваний приводит: 20.000 (где–то в газете будто почерпнутую), но, конечно, по обыкновению врет. Иду в постель. Девочку свою ласкаю в мыслях.

День 39.7 1/2 веч. 22/9 I Среда

Вернулся с заседания Института — очень интересно. Сначала Дерпф<ельд> говорил из области географии Гомера803. Гомер меня очень интересует теперь. К нему применены в последнее время, именно археологами, новые методы исследования, дающие неожиданные перспективы и вносящие много точности и позитивности в темную область. Как раз утром сегодня я взял книгу Robert’a804об Илиаде, вышедшую в 1901 году, о которой упоминал и Дерпфельд. Потом Тирш давал интереснейший отчет о новейших раскопках (Баварцев) на Эгине, очень богатых805. Ты осведомлена впрочем достаточно о хищении Фуртвенглера806с помощью дамы–амазонки и подкупного «вапори»807— от Леонарда, помнишь? А Тирш (не подозревая клевет Эгинетцев) как раз хвалил соостровитян нашего Леонардоса! После реферата Дерпфельда, не интересуясь очевидно Эгиной, консул и консулица поплыли мимо меня к выходной двери; мы раскланялись, но беседовать было нельзя — Тирш уже говорил — и консул только процедил: «Как ваше здоровье?» Тоже археолог этот собиратель додонских идольчиков и бычков…808Кстати, что наша археология? Благополучно ли довезены стклянки <так!>? Будет ли сделан шкапчик? И хранишь ли ты,кстати(!), данный мной талисман фаллический?

Был утром на почте, спросил еще на всякий случай — о римских деньгах, и меня на этот раз позвали наверх в дирекцию. Оказалось, что они отослали mandat809из Афин в Берн!! Дело было так. Сначала из Рима не посылали сюда за отсутствием № в нашем требовании. Прислали только в последних числах Декабря. Но mandat’y истек двухмесячный срок и потому Греки немедленно послали его длявизыназад в Швейцарию, на центральную (бернскую) почту. Теперь, говорит директор, нужно ждать дней 1015, — а может быть и неопределенно дольше810, пока визированный mandat вернется из своих путешествий… Вот тут и делай что хочешь с формалистами-Греками! А б<ыть> м<ожет>, его пришлют из Берна Марусе?

Дома пополудни наслаждался письмами. Во–первых, скажи Марусе, что три газеты (одна от 29 Дек<абря>), ее картолина абсурднейшая и письмо — все пришло сегодня вместе811. Фотография твоя — Сережи — Веры уже, конечно, ниже всякой критики, но есть в ней интересный пункт: это одежда Сережи. Неужто правда фрак? йтонский812, что ли? Влюбленный, сантиментально глядящий куда–то высоко сынок твой напоминает в своем фраке юношей очень старинного романтизма. В письме испугало меня сообщение о твоем столь раннем вставании; я боюсь, что это нехорошо, утомительно; не нужно тебе напряжения. И Марусе нужно быть подольше в постели. Жаль, что нет у нас Мольера813. Скажи Марусе в мое оправдание, что у меня целая библиотека франц<узских> классиков в Берлине. Нужно написать Frau Löw<enheim> и тебе переслать для приложения своего письма, и между прочим позаботиться о пересылке берлин<ских> книг. Милая Радость, я очень счастлив твоими ласковыми речами. А за то, что я написал в отчаянии, что не стоит приезжать сюда, не сердись. Хотя тытакговоришь (раньше) о «чужой стране, в которую надобно ехать для свиданий, вместо того чтобы проводить весну в своем уголке и садике», — что видно, что поездка сама по себе тебя теперь не прельщает. Даты археол<огической> поездки: в Пелопоннес и т. д. от 10 до 26 Апр<еля> нов<ого> ст<иля>, на острова — от 2 до 13 Мая нов<ого> ст<иля>. —

Милая девочка, хорошо, что ты работаешь и, кажется, успешно. Пришлешь ли мне или нет? Хорошо, что поешь. Хорошо, что носишь аметисты. Хорошо, что любишь тепло. Хорошо, что пишешь мне так, что я с вами живу и все вижу в движении и жизни. (Этот стиль писем можно назвать кинематографическим.) Хорошо, что Маруську—Озорку814греешь. Хорошо, что Лиле к столику очаровательному и стульчику купила диван en osier. Хорошо, что любишь сад и дружествуешь с Верушкой дорогой. Нехорошо, что с твоей простой camarade815чересчур уже «разбегаешься» и «проносишься» невесть куда. К дедушке нужно ходить реже, его нужно залучить непременно в Java, а напрягаться и выбиваться из сил ни для каких целей не нужно816! Нехорошо тоже чувствовать себя так — «в пути»: «остановиться нельзя, избегнуть его тяжестей и радостей нельзя, измерить его длину, его valeur тоже нельзя». Все это очень верно, и хорошо и глубоко сказано. Но не нужно так чувствовать. И можно такнечувствовать. Можно видеть, что «все течет»817, но можно видеть и что все стоит и «нет движенья»818. Человек здоровый командует временем, и оно послушно идет, бежит или стоит. Тут все дело в sensation819: в твоей — нездоровая пассивность, угнетенность воли. И у Веры тоже. Обе должны быть хорошими, не чересчур трансцендентными девочками. Целую Жизнь. Даю письмо Ангелу. Завтра утром в Музей. В.