22‑й д<ень> м<ужества>. Тот же, что утром. Понед<ельник>.

В постельке в 10 1/2 вечера после ужасного дня утомления. «Последний труд» был «жесток»514, Дотик. Купили почти всё, но еще завтра придется выехать за час до церкви, чтобы докончить недоконченное. Устала, Дотик. Уж рада буду, когда кончится. И как старались не довести до конца! Но хорошо детям будет, так уж старались. Приехав домой, вдруг узнали, что прикатывают, как всегда, без предупреждения двое старших Сашиных515сыновей и будут со стариком на елке! Дотинька, иду спать, завтра надо встать не позже обыкновенного, т. е. в 7 или 7 1/2, и начать работу. Елка–то громадная, ведь в залу не встанет…. Дотенька, жизнь, целую.

23‑й д<ень> м<ужества>. Неизвестный час дня. На одно мгновение вбежала наверх за одной цели <так!>: нету ни минуты, но хочу сказать: Дотик, какой счастливый день. Сколько радости готовится детям. Устали, бегали и сегодня, но утром были дивно в церкви, дивно, детки молились, все 4-ро стояли перед нами и милая Кристина, которая, когда вынесли причастие, так просто и тихо, как всё, что она делает, как вся она, повернулась ко мне и сказала: «А Лидию нельзя ли причастить», и свела чудного, странного ребенка ко Святому Господу Христу! Бегу вниз, где невиданная по красоте елка выше потолка (срезанная верхушка) и темная, северная ель! В церкви, Дотик, я сказала детям, молившимся так дивно: «Вячеслав теперь же молится с нами!»

1 час ночи. В постели. Дотик, час ночи! Дотик, как ты провел день? Я видела столько счастия, столько засвещенных <так!>, благодарных глаз, что не могла не быть бесконечно счастливой. Если бы тепло и свет этих бедных дорогих душ достиг до тебя сегодня же! Если был бы телеграф, я послала бы его тебе сегодня же. Все подробности завтра утром. Но знай, что нет в этом доме человека, чье сердце не было бы согрето и радостно. Даже бедный Костик, которому я имела жестокость подарить дивную, крепкую тележку с сиденьем на 4 колесах, тележку, легкую, как перо и крепкую настолько, чтобы свезти взрослого человека и гораздо больше, тележку — его мечту за долгие месяцы, увидев которую он весь покраснел и воскликнул: «Это я самое я хот…» — и остановился на полслове, потому что на ухо я сказала ему: «Костя, эта тележка будет стоять на чердаке и ждать Пасхи: если к Пасхе ты будешьоченьхорошо себя вести, то получишь ее». Итак, даже Костя был счастлив и плакал от чувства своей негодности и трогательного желания исправления, это он плакал, когда Оля его горяче благодарила за хорошенький дорогой платочек, который он купил ей на память, т. к. она уезжает. Он говорил, плача: «Я знаю, что я дрянной и т. д…» И все–таки онбыл счастливи заснул мирно, и радостно, и кротко. А наказание жестокое наложено за то, что он 1) не быстро слушается, 2) груб с Miss Blackwell и прекословит всем. Словом, при великодушном и добром сердце всё тот же безудержный ребенок. Но гармония общего счастия вокруг елки была так сильна, что увлекла его, что магнетически притянула и тебя в общий круг, словом, ты был с нами, дорогой мой, жизнь моя, солнышко мое, Дотик.

Среда. 3 ч. дня. 24‑й д<ень> м<ужества>. Cena. Маруся на лекции. Дети в школах. Сережа пишет картолину Юл<ии> Мих<айловне>516, окончив Дунину, Васютину и Анют<ину>. Miss Bl<ackwell> на велосипеде своем отправилась на урок франц<узского> яз<ыка> (1 р<аз> в неделю). Мы с Олей долго возились, склеивая глупого неаполитанца–макаронщика. Теперь он стоит и сохнет, обложенный мехом, чтобы не сломаться в случае падения…

Дотик, итак, описываю елку: Утром поехали все в церковь, хотя Вера и Костя пошли на 1 на два урока. Я заходила раньше в школу Веры и учительница просила (потому что скоро экзамены). Мы с Марусей еще до церкви успели две, три покупки сделать. В церкви служба была прекрасная, икакмы молились, ты знаешь. Потом дети с Кристиной пошли домой, мы с Марусей еще бросились за последними делами к елке и вернулись лишь к 3‑м. Дети были в 3 с поздравлением у дедушки все четверо и вернулись к 4‑м вместе с дедушкой и Сашей и Левой Зиновьевыми. Мы же все были заняты елкой: Miss Blackwell и Оля убирали ее, я с Марусей записывали имена на коробочках и бомбоньерках. Маруся нарезала корзиночки очаровательные из цветной бумаги для гостинцев, и вообще научила вешать маленькие подарки на елку, что произвело огромный эфект <так!>, потому что все ходили вокруг дерева, находили кто брошечку (Miss Bl<ackwell>, подобную той, которую потеряла), кто духи и перчатки (Оля), кто портсигар, полный папирос шеколадных, кто еще брошечку, и еще брочку три болавочки <так!> с каменной головкой, кто папиросы из табака, о котором мечтал месяцами, годами (que sais–je517), но которых забыл название и не мог вспомнить, а я нашла пакетик! (догадайся, кто этот последний человек?), кто по бомбоньерке с 20 фр<анками> золотыми, Саша и Лева, которым кроме того подарили орехового шеколаду и по сдвижной полочке для книг на столе. Они были очень благодарны. Cаше шипр — Сережа. Елка была украшена прекрасно и горела многими огнями. Дети вошли с пением «Христос рождается» и с великолепной звездой Сережиной работы, несомой Лилей впереди всех, и процессия, сияющая ярче дерева, обошла вокруг него 3 раза. Повозившись с елкой, все были поведены к своим подаркам. Сереже: 1) бумажник красной кожи величиной с большой конверт от меня, для визитных карточек «Sergius Ivanov», кот<орые> он получил к рождению только что. 2) чудесный альбом зеленой кожи для фотографий от дедушки (конечно, мы выдумали и подарили). 3) 2‑й и 3‑й альбом для карточек (1‑й полон) от Маруси, 4) и еще альбом маленький изящный от Юлии Мих<айловны>, присланный в большом пакете со всякими всячицами <так!> от добрейшей Павлы Аф<анасьевны>. Мальчик был очень счастлив518.

Вера: 1) Дивную полку в два rayons, en bois sculpté519, эффекта удивительного, на вид 20 фр<анков>, но так как дерево едва–едва рассохло<сь>, то мне отдал за 6 фр<анков>. Полка была ее мечта для многих bibélots520, к которым у нее страсть. 2) очаровательный альбом длинной формы с украшением ветки ели и шишками на зеленом блестящем пятне и инициалом (как и Сереже, от дедушки. Подвеска на стену) и эделвейс <так!> (ее цветок!) bois sculpté от Маруси, хорошеньк<ий> bibelot от Юл<ии> Мих<айловны>: на штендере — картина молящегося ангела… 5 ч<асов>. Так же, Дотик, звонок (Верин швейцарский) прервал письмо к чаю. Маруся еще в городе. За чаем дети прибежали по очереди из школ: Вера, Лиля, Костя, и я сидела, наслаждаясь ими. Тут же расправилась с Костей, он «тронул, чтобы посмотреть» коробку на столе Miss Bl<ackwell> и просыпал пудру, за что (узнав об этом случайно) я наказала его без кренделя и варенья. Зато сейчас после чая и после Вериных solfèges521, все, т. е. решительно все «семеро» — Miss Bl<ackwell>, Оля, Крист<ина> и дети вылетели в сад и играют в прятки с восторженными воплями. Miss Bl<ackwell>, слышу, влетает по лестнице зачем–то. Иду через минуту вымыть руки и вижу: она зажгла газ для ванны под котлом, и уже ее след простыл, носится с другими в ожидании, когда ванна дообеденная нагреется для Лили… Продолжаю подарки, после перерыва: прихода Маруси и на нашем диване–somier522отчет о ее Женевских ученых похождениях. Костя: от меня и дедушки знаменитая, фатальная тележка. От Маруси — tampon–buvars523, чернильница, тетрадки для рисования. Оля одарила сердечно и щедро всех детей. Лиля: 1) прелестный светленький столик от дедушки, стулик от меня, crèche524с зажженной свечей позади и интимной <?> сценой поклонения от Маруси, тетрадочки для рисования от меня, которым она весь день занимается, еще mignon petite botte525с рыбками и магнитом от Юлии Мих<айловны>, и на всех обдуманных трогательно по вкусу подарочках написано так сердечно ins Herz526каждому. Кристине: 1) бархатную красную блузку, очаровательный зонтик кумачев<ый> <?>. Марусе я подарила капот, который уже она купила себе, но хотела отослать сестре замужней, находя его слишком светлым и элегантным. Он очаровательный, сине–серо–голубой и идет ей удивительно. Кроме того, конечно, mignons527мелочей, когда покупали вместе. Оле к елке не было ничего, кроме мелочей, представлено, но всё время идет торжественное выбирание часов, которые в обилии щедром предлагает на выбор наш домовый хозяин. Оля долго билась между солидными старинного фасона с глухой крышкой <1 нрзб> золота (100 фр<анков>, я знаю, но не она) и несколькими другими с эмалью очаровательной по золоту, но меньших размером и легкомысленнее. Теперь выбор остановился, и она говорит так: «Мне хочется больше всего с эмалью:лилии,1) потому что они красивы, 2) потому что их любит Вячеслав Ив<анович>, 3) потому что часто вас так называют и Лидию. Но меня тянет и к солидным, и если вы решите их, я буду согласна и рада». Цену «Лилий» янезнаю, но это подарок и за праздники нынешние и прошлогодние, и обещанный давно в честь невесты. Думаю, что они не дороже ста. Дотинька, оглядев все подарки и полные сияющей благодарности дети ушли наверх. Старик бедный, пришедшийпешком,и несмотря на перспективупешеходного путешествия домой,был весь светлый, преображенный в своем кресле ближе к двери в переднюю (ёлка была против дверей в столовую) посереди hall. Юноши ведь очень простые и добрые, и всех очаровала Лиля, которая, после того, как дети пришли наряженные в свои костюмы с «представлением», спела с очаровательным лепетом, вполне притом ясно произнося, свою комическую английскую песеньку с аккомп<анементом> Miss Bl<ackwell> и пропрыгала avec tout son etrainemment <?>528свою «musical skipping»529, точно солнечный луч в бегущей струе преломлялся, так она сияла вся в движении, легкая. Потом ряженые обносили гостей подносами с обильным Studentenfrass530, затем вся счастливая компания перешла к 9 часам в столовую и с чаем, домашним вареньем и дивно удавшимся (о weh, о weh, о weh531, не идет мне в горло этот крендель: твой–то, тебе посланный,оченьнеудачен: скажи Фотинии, что от моря отсырел и засох). Да, Дотинька, забыт обеддоелки с дедушко<й> и юношами (они все обедали): гусь — великолепный с яблоками, суп с <1 нрзб> и…. — морожено е!!! (я ради детей купила за 15 фр<анков> машину для мороженого: 20 мин<ут> сбивать и навсегда восторг!), Asti, который понравился мальчикам Зин<овьевым> и дедушке и который пили за всех.

В 10 часов дедушка наполовину неохотно решился встать и скоро собрался, сопутствуемый двумя молодцами в одних сюртуках, хотя вся земля была замерзшая. Тогда, пьяные счастием, его полнотою, дети пошли гурьбою наверх и мирно, блаженно легли. Но раньше чем заснуть все дети, кроме Лили, уже легшей в свою постельку, собрались молиться вместе, и так чудно, так глубоко молилась Верушка, вкладывая всю бедную душу, молодую и уже почувствовавшую Жизнь в мгновение Смерти, прошедшей близь нее в ту зиму в Лондоне. Надо слышать, как этот ребенок говорит, начиная свои молитвы: «Да будет воля Твоя на небеси, яко и на земле», и тихо, странно, мистически, страшно почти, словно отголоском себя же всегда повторит: «Да будет ‒ ‒ воля…

твоя…», и слова во второй раз теряются, как бы не знаешь, говорилаонаих или нет, потому что в это время ее тело склоняется земным поклоном. Странный рит532, ею твердо установленный. Что–то потрясающее есть в ее молитве, как упоительное в серьезном, усердном голосе бедного Костика, когда он говорит ее слова в свою очередь, как чудесна сладость лепета, раздающегося от постельки Лили. «Баодица деадуся, бадатна ты де» — и «Оче нас заси небеси…»533Слова ей непонятные, но милые и важные, очень важные, как и теплый поцелуй своему крестику, наученный еще старшим Дунею и потому, верно, дети все имеют обычай на молитве вытаскивать крестики и нежно целовать их при конце.

9 1/2 час. веч. Там же.

Дотинька, сейчас Сережа ляжет. А сколько было смеху. Что он выделывал внизу в столовой своим талантом к мимике. Он изображал кислого, староватого, промозглого, брезгливого господина и говорил дребезжаще, брюзжаще и в нос. Он сидел против Miss Bl<ackwell>, пока мы все пили чай и он всё подымал перед лицем газету, говоря, что его лице очень безобразно. «Do you find so?»534— брюзжит гнусаво сморщенный господин лет сорока с приподнятыми болезнями и надуто плечами: «I know, I am not very handsome but I not bad looking!»535, и дальше: «It is crude of you to bind your face, you know how 1 love you!»536Когда же она, забывшись, отодвинула вбок газету: «Now you have come to reason & you show me your face!»537, потом он вскочил и продекламиров<ал> свою Velvet Fate538, которую кончил падением на колени перед Miss Bl<ackwell>, после чего она помчалась вверх по лестнице, и он за ней, и было что–то во всем до того смешное, живое, остроумное, которое я не сумею передать тебе, Дотик. Или же представление Лили и Веры в большой теплой ванне, где Лиля с обидой возражала мне на мой упрек Вере: «Why do you speak so roughly to a little child!»539(Вера полушутя сказала: «Shut your mouth») «I am not a little child, I am a big girl!»540— и поплыла лягушкой беленькой. Только что за обедом она с прелестным выговором считала по–французски: «Deux et deux font quatre»541, и рассказывала, что девочки ей говорили: «Au bois une vache voix <sic!> ton chapeau rouge, elle te mange!»542Дотинька, иду спать. Не успела ответить на полученное утром письмо. Хотелось раньше повеселить тебя. А как твое письмо меня порадовало. Я ожила за тебя, моя сладость.

25‑й д<ень> м<ужества>. 11 ч<асов> веч<ера>. — Дотинька, день так был полон и весь принадлежал другим, что секунды не было писать. Хотя поздно, и устала, и должна утром ехать рано в Женеву, не могу не написать Дотиньке отчет, потому что письмо надо опустить с этого же вечера. Прежде всего скажу: очень жалела, что не поняла загадки, так прелестно составленной, до конца. Но ты знаешь, хотя я люблю загадки и горжусь Дотиком, умеющим их делать красиво, но люблю, чтобы мне их объясняли, а то голова болит от такого рода малейшего механического напряжения543. Дотинька, забыла сказать, что после елки, когда дети легли, мы: Маруся, Оля, Кристина и я допили Asti в веселой, радостной беседе, и легла я усталая, но не чувствующая себя от пьянства чужою радостью. Думаю, дети, заждавшиеся меня, не помнят такого радостного праздника! Дай, Господь Бог милостивый, чтобы этот новый год свел нас всех вместе и следующее рождество наполнило бы чашу семейной радости до краев. Как дети хорошо ежедневно молятся по своей инициативе, своими «смешными» словами! да, еще молитва: «Помоги, Господи, нам быть утешением, а не горестью Марусе, Вячеславу и Маме!»

Сегодня утром я проспала до 10, впервые, и отошла от тех дней забот и трудов. Сойдя вниз, была посажена Сережей рассматривать его альбом с картолинами, после чего принесла письмо Леонардоса и пыталась обратиться к его помощи (ошибку уха мы не могли понять вворийяпили и belle portе)544.

Сережа мне не был помощью, потому что он 1) ученый дурак, 2) имел в себе забытую, но очень интересную мысль, очень веселую, но забытую, и так далее, и ничего–то он не знал. Я его прогнала и после некоторых трудов и с Рамалловской книжечкой в руках добилась до всего, почти до всех слов. Какое милое, мило выраженное письмо: «Ваш отъезд причинил мне огромное горе, потому что вы научили меня видеть вас постоянно вместе с вашим любимым супругом», например. Я начала ответ и думала кончить после завтрак<а>, но не успела. Скажи ему спасибо и что я напишу в след<ующий> раз, и всяких любезных вещей наговори. — После завтрака я собрала, наконец, всех семейных и, можно сказать, кончила рассказо Палестине,pretty well all545. Ведь это главное. Постараюсь еще закончить их и побеседовать о Каире и Греции. Но увы, осталось три дня до Сережиного отъезда, и Вера с Костей ведь целый день по школам, потом приготовление и музыка. К концу моей беседы в маленькой гостиной явились Саша и Лёва и просили продолжать. Вера сидела на ковре у моих ног, и я действительно продолжала, отрываясь, чтобы пояснее <?> то одно, то другое вспомнить, и было интересно. Что мне сладко, так это восхищение, возбужденное Лидией у моих племянников: «Такая живая и такая спокойная!» «Какая интересная девочка», «Нео-

быкновенная!» и т. д. После чего они ушли, и мне надо было пойти одеть черное платье, т. к. оказалось — подошел урок Остроги. Во всем разгаре бесед и детских интересах я забыла о нем. А тут вдруг ответ от Эрнесто, и Оля, вся в волнении, читает. И счастье, что Оля со мною, т. е. собственно он знал, что Олявсегда была у нас<?>, и счастлив, что не обманулся, а знал потому что очень любит Ольгу (логики не понимаю), и какое счастие, что у Оли такая nobili и gentillissime tutrici546, и какая честь, что его зовут и т. д…. только одно: очень холодно, и хотя он не боится за жизнь, когда дело идет об Оли <так!>, самого дорого<го> для него на свете предмета, но жизнь его нужна его семье, ché abusa547его buon cuore548и отнимает всё guadagno549его, и потому, что я решу, то он сделает Вот так фунт. Оля в обиде. Я думаю, он положительно подлец. А может быть, у него нет пальто. Две альтернативы: или подлец, или без пальто, или обе вместе, впрочем: подлец без пальто! Тем временем пришел Острога, и я спешила вниз, ведь первый урок, в Понед<ельник>, я провела в городе за покупками. Он очень изменился, постарел, но имеет приятное, доброе лице. Он очень добр к детям, очевидно,знаетих и привязан. С Лидией особенно дружен, и с Верой, которую хвалит за усердие. Прелестно обращается с ними за уроком. Меня поразил отчетливый, энергичный туше Веры. Острога умно говорил: «Ей не надо быть виртуозом, для этого недостаточно таланта у нее и запоздало учение, ей надо уметь читать, и читать хорошо, чтобы владеть музыкой для себя…» К обеду он не мог остаться — был приглашен, так что о Сереже говорили мало. Во время урока Лиля сидела за своим новым столиком и рисовала новые тетрадочки. Это она всегда за уроком делает. Она была упоительно хороша каждым жестом и очаровательным умением тихо и сердечно работать и радостно. Она после урока принесла мне тетрадку, Острога протянул руку, и взял, и сказал: «Я нахожу, что это хорошо сделано». Он очень ее любит. Он ужасно милый, потому что прост и добр. Не знаю, талантлив ли и умен ли. Он очень некрасив, но не неприятен. Говорит свободно по–русски, хотя урок дает по–французски, что дало случай мне понять, что Костя хорошо владеет языком. После обеда зажигали елку, меня упросили попеть, и я ради детей спела очень voilée550голосом «Бедный конь»551и «Если бы я солнышком <?>»552под аккомпанемент отчаянный страстно рьяной Miss Bl<ackwell>, от усердия, бедняжки, совсем теряющейся. Вечер кончился обильными слезами покаяния Козлика, намочившими его подушку широким пятном и молчаливыми, как всегда. Они лились просто из сознания им своей негодности и без слов. Когда я пришла, он встал тотчас и стал молиться, потом обнял меня нежно и заснул, весь полный неисполнимых намерений добродетельных. Верина полочка была мною водружена над камином, и вся комната оказалась в красоте. Затем явилась Оля на обсуждение, но чем решилась долгая беседа, не имею сил досказать. Решила писать только завтра и спокойно.Надоповидать его, чтобы покончить этот, кажется, очень несчастный роман. Дотинька, целую, иду снести Марусе письмо и спать. Бостабой, Бостабой553, матит.

Твоя Лидия.

26‑й д<ень> м<ужества>. 8 1/2 ч. утра в электр<ическом> траме по дороге в Женеву. Дотик, я считаю д<ни> м<ужества> с Понедельника, потому что еще в Воскресенье имела тебя светлого.