День 89. Чете. 13. III / 28.11

11 ч. веч., в постеле

Дорогая Радость, любимое Счастье! Сегодня угром была твоя телеграмма к нашему празднику1712, и солнце мне очень ярко светило, и я очень высоко держал голову. (Против всякого рода «зубной боли»1713также такие телеграммы — самое радикальное средство…) В таком виде я пришел и в Музей к Вильгельму, и прошел с победоносною праздничною медленностью — en flaneur1714— по Стадию1715, и завтракал в ресторане, не дома, с какими–то торжественными — я чувствовал это сам — горделиво–праздничными аллюрами1716… Придя домой, я услышал, что Фотини патетически восклицает: «Сохрани меня Бог впредь взять чужого человека в дом». Я осведомился, не обо мне ли речь, но оказалось, что девушка, проведшая здесь всего один день в прислугах, была уличена будто бы в попытке кражи — и прогнана. Отсюда великое волнение умов у моих [женских] сожительниц. С Россидисом мы читали приведенные в газете отрывки знаменитой «Молитвы на Акрополе» Ренана1717, которой я, к сожалению, раньше не читал, хотя всегда интересовался ей. Было бы полезно практически рассмотреть это сантиментальное лганье, потому что оно некоторым образом резюмирует распространенное теперь дилетантски–фальшивое облизывание на язычество в укол христианству. Речь же об этом в газете потому, что здесь, в Француз<ском> [Ecole] Институте, была выставлена (но прозевана мною) большая картина: «Ренан на Акрополе»1718. Мой юноша — ординарный, плосковатый, а главное, не приученный и не желающий серьезно работать юноша — очень доволен «Молитвой». Молится старый греховодник Деве—Афине, но, несмотря на аллюры язычника, из каждой строки высовывается католический семинарист. Впрочем семинарист виден в каждой строке и других его сочинений (факт, который наверно был бы сочтен за мой субъективный вздор изумленной Марусей). Твое письмецо дорогое прочел уже в постели. По поводу Остроги, надеюсь, что уже давно получено мое письмо, где буквально написано то, чего ты от меня ожидала. Твои критики — хвалу и брань — «приемлю» in Bausch und Bogen1719, что для меня, конечно, выгодно, т. к. хвалы столь перевешивают. Счастлив впечатлением «Наполеона»1720. На мои «ученые» занятия смотрю, как хочешь, иронически, но на Марусины я не знаю как и нарадоваться. Какое счастие этот курс практич<еских> занятий у Vuilléty — живой, разнообразный, содержательный, строгий, но вовсе не книжный, как нельзя больше [нужный Марусе] отвечающий культурным запросам и умственным склонностям Маруси и притом чрезвычайно удобный ей, благотворно освежающий ее! Ей необходимо держаться за такого — скажу, доброго товарища и будителя умственной жизни, как этот Vuilléty! Нужно ей и на след<ующий> семестр слушать его курсы. До свидания, Радость. Будь счастлива.

Целую. Orasempre.

Какое счастье: какой добрый знак! Вдруг вижу еще новый последний лист твоего письма, еще не прочитанный, который я искал раньше, но не найдя, решил, что письмо обрывается. Сюрприз, словно новое письмо! — И хороший листок!

Твой В.