№4

День 7 Суббота 21/8 Дек.

Около 11 веч<ера>

Видишь, как поздно? Ждал Ангела и волновался немало. Ни писем, ни телеграммы весь день не было. Пришел Ангел и принес. Говорит: в 6 ч<асов> получил и то и другое. Что он, врет, что ли? Я ему твержу, что очевидно почтальоны беспорядочны, грожусь, что пойду на почту. Он говорит: идите к директору. Спасибо, дорогая детка. Я теперь успокоен, зная что ты в Женеве. От тебя имею δελτάριον206пирейский: почему он–то пришел только сегодня? Необъяснимо! Очевидно, потому что адрес французский и что [в Афинах] его отложили спокойно до ближайшей иностранной почты. Или здесь Ангел виноват? Скорее!… Постучался к Ангелу. Так и есть! Говорит, что это он не разобрал в чем дело. Думал, что письмоанглийское,у него есть «un ami anglais»207… Вот и делай что хочешь. Телегр<амма> помечена: 1 ч. 5 минут. Пришла вечером. Утром он бы прислал немедленно. Я ему наказывал строго. А вечером — как требовать? Остается поклониться Адрастее208, воплощенной в таком любезном явлении, как Ангел.

Сегодня в Институте не был, а только на Акрополе. Дерпфельд Парфенон бросил, а объяснял — очень интересно — старый храм Афины (άρχάίον ναόν209) и часть Эрехфиона210. —

Вечером опять послышались взволнованные голоса и разговоры про θεολογία211, и Фотини заявила мне, что в городе опять πόλεμος212, поднятый студентами специально богословского факультета — θεολόγοι213.

Имею письмецо от милого, внимательного Сережи и от простуженной и прокисшей Маруськи214.

Твое ожидаемое (по моей глупости) из Неаполя, конечно, прийти сюда еще не могло.

Целую твое телеграфическое словечко.

Твой.

Забыл вчера написать, что, благодаря меня за молоко, Родофея — не то просила кланяться, не то желала всякого добра (не разобрал я) — и тебе, и παιδάϰια215.

P. S. Только что перечитав весь текст телеграммы целиком, с негодованием открыл einen himmelschreienden Doppelsin216. Она формулирована: Gonimos 30 Stade Athènes…. и то словечко!..217

День 8 Воскресенье 22/9 <декабря 1901>

6 ч<сов> веч<ера>.

Ветер хочет снести ангельский домик с горы. ’Άνεμος πολύ δυνατός, πολύ σφοδρός218, — твердит Фотини; τρομερός219, — поддакиваю я. Но это Νότος220, и очень тепло. Что делается у вас? Сережа приехал, и радость в доме, и радуются все друг на друга, и оба приезжих в центре мира?.. Как обидно не иметь скорых сношений!

До часа почти в Институте. Потом, за завтраком, беседа с Леонардом: έφθασε ή κυρία221. Он сегодня хочет писать тебе письмо. Осведомился еще, учится ли Сережа по–гречески. Кажется, основная идея послания будет: βρέχει222, — сообщение, хотя и post eventum223, но все же исходящее от самого προφήτης Ήλίας <так!>224.

Πόλεμος225, кажется, успокоится, вследствие неединодушия студентов226: οί φοιτηταί φιλόλογοι ϰαί φαρμακευταί θ ’άπόσχωσι πάσης ένεργείας, θεωροΰντες τo περί της μεταφράσεως τοΰ ίεροΰ Εύαγγελίου ζήτημα έντελώς λήξαν (λελυμένον)227.

Студенты подговаривали и ремесленные корпорации к участию в протестах, но их председател<и> (προέδροι, <так!>228, — и Ангел также, по словам Фотини, πρόεδρος229) заявили: δηλοΰμεν δτι θα230απόσχωμεν τής συναιθροίσεως καί συμμετοχής εις τάς ένεργείας των κυρίον φοιτητών231. Теперь правительство разыскивает и конфискует повсюду экземпляры перевода. Министр ездил с этой целью в Арсакион232. Γελοία πράγματα233.

Завтра, в 5 ч<асов>, заседание в Институте: реферат Дерпфельда о его раскопках в Левкаде и какого–то грека об острове Θερμία234. Первый очень интересен.

Вчера Дерпфельд сообщил открытие Шрадера235, еще не опубликованное и имеющее une très grande portée236. Отсюда мораль: не судите по лицу, а судите судом праведным. Он (вероятно из скромности) на лекцию не пришел.

Вчера со мной заговорил Англичанин, известный нам под кличкой «Норвежца». Он показывал Дерпфельду в Эрехтейоне рогаткоподобную неровность в скале, принимаемую неким Нильсоном, его знакомым англичанином, за отпечаток Посидонова трезубца, которым Посидон, как известно, ударил по земле в споре с Афиной. Дерпфельду Нильсон уже раньше докладывал это наблюдение и теперь написал о нем статью в «Journal of Hellenic Studies»237. Д<ерпфельд> относится к открытию отрицательно. Место, где Посидон ударил по скале, было предметом культа и находилось по Дерпф<ельду> под большим портиком (где чудесная дверь), а Нильсон нашел свою рогатку внутри храма. Я признался «Норвежцу», что мне не кажется открытие очень вероятным и, главное, — след достаточно определенным, но что нужно прочесть самую статью. На что тот заметил, что Нильсон очень держится за свое открытие и что английская статья появится и в переводе… La glace est rompue!238

A Виламовиц239антиципировал240, как я увидел сегодня в новой работе, одно мое наблюдение, к которому я сам относился слишком робко. Я очень этим обрадован.

Штудирую теперь эту работу (Textgeschichte der griech<ischen> Lyriker241). И в центре моей жизни — герой Тезей (или вернее Фесей) и великолепный тиран Писистрат242.

Льет ливмя дождь… Попробовала ли ты уже свой голос?

Вчера, когда все случаем ушли, я имел приятный téte–à–téte — с Леонидасом. Очи у него как звезды, и милая улыбка.

После ужина Фотини приносит мне кофе на бюро, за которым я сижу. Перед твоим портретом стоит снигирек <так!>. — Как мне хотелось бы заглянуть к вам! —

День 9, 4 час<а>. Понед. 23/10

Солнечная хорошая погода. Хотел было сегодня два раза сходить в город: утром и на заседание, — да поленился и иду только теперь.

Утром был в πεϋκαι243в течение часа и любовался видом с «променады», и читал, где много <?> раз сидели. Работы много домашней, но работал–то я не много, а после яичницы и bасоn’а с καφές έλληνικός244—спал. Сейчас зайду на почту спросить о деньгах. Это промозглая Марусенька не благоволит высылать ни газет, ни тетрадок, которые мне очень нужны. Я думаю, она опять как–нибудь ухитряется озорничать и что–нибудь доказывает. И вообще θέλει ξύλα245… По поводу трубочки, не ей адресованной246, она сочла необходимым отозваться (точно ее спрашивали!) — что ей, дескать, очень приятно, а вместе и неприятно, и что лучше, чтобы трубочки не было вовсе, а раз что есть, то очень опять–таки приятно, что есть… Дьявол не разберет логики половинчатых и озирающихся существ.Озоркаона иозорницавместе <?>… И чему позавидовала? Моей трубочке!

Вот еще ее каверза: перед тем, как писать мне, она«простудилась»и, понятно, прокисла; а кончая письмо, восклицает: «вот я и выздоровела — как рукой сняло!»..

Целую. O. S.247

9 час<ов> веч<ера>

Как это невыносимо, что нет писем… От тебя имею после Пирея только телеграммы. Конечно, этим надо быть довольным. Но люди балуются. И все же тяжело жить при таких сношениях.

Возвращался из Института при ясной луне по верхней тропинке; красиво было глядеть на Афины, но немного туманно. Заседание было такое праздничное, вся зала библиотеки полна. Все выползли, как напр<имер> человек непроизвольно<го> движения. Дерпфельд любезно встречал. Я беседовал с Шиффом248. Моя болезнь и ему была известна. Теперь я, по его мнению, sehe so dick, ganz brillant aus249. Можешь радоваться. Ich beschäftige mich jetzt mehr mit den griechischen Dingen, — говорю ему. — Ja, ich auch…250Хороши оба. Спрашивал об Александрии, о Мюнцере251: с ним он переписывает<ся> редко. Теперь едет в Берлин. Нужно было послать поклон Гиршфельду, — да я этого не сделал…

Д<ерпфельд> рассказывал о своих раскопках. Вероятие в его пользу есть, и, кроме того, ему удалось найти черепки, соответствующие древнейшему периоду Трои. Раскопки будут продолжаться в Марте.

Все время нас забавлял волшебным фонарем, показывавшим восхитительные пейзажи. Этот фонарь привлек на заседание и Дерпфельдова сынишку, хорошенького, с умными глазками мальчугана, который сидел за колонной на шкапике (поясном). —

Получил 200 фр<анков>. Поблагодари за них от меня моего друга — Марию Замятнину. —

Несомненно, та хорошенькая девочка, что тебя приводила в негодование своим легкомыслием на лекции Дерпфельда, — я, впрочем, хорошо не знаю, кто тебя приводил в негодование, — есть его дочь. Она приходит за отцом на Акрополь к концу лекции и сегодня была на заседании, как и его худощавая жена. Καληνύχτα, ζωή μου!252

День 10

Спешу. Целую Радость.

В.