40-и д<ень> м<ужества>. Пятница вечера 11 ч.

Сейчас ложусь кверх тормашками спать, завтра к 9-ти у зубного вертелы <так!>! Печальная перспектива. Но еще печальнее проведенный вечер после усердного рабочего дня: чтение «Чертозы» Марусе и вид ее нахмуренного разочарованием, негодованием и алканием по Erhabenheit’y882лица. Ну, словом, что ожидала, то было883. Спать иду, Дотя, и тебя целую в любви.

41‑й д<ень> м<ужества>. Суб<бота> 2 ч<аса> дня. Cena.

Дотя, сегодня le grand jour de poste884. 1) от тебя885, 2) от Сережи, 3) от Алекс<андры> Вас<ильевны>. Получила в минуту, когда садилась в конку, спеша к 9-тичасовому свиданию с душкой дентистом. И со мною вскочила Оля — на базар. Мы сидели, как влюбленные, — так счастлива она была попасть со мною. Я читала ей часть твоего письма, и там, где о тебе, постаралась объяснить ей твою работу, т. е., вернее, сущность Диониса. «Бог восторга, Бог выхода из себя, состояния, когда человек становится легким, весь отдается, себя не чувствует, и не чувствует страха и боли, и может плакать и молиться, Бог смерти и Бог воскресения». Словом, истинный Бог, теперь нами в Откровенном нам через Иисуса Христа Единого Бог почитаемый как одно из его состояний (творческое), Греками же отделенное в отдельную божественную олицетворенную силу. Потом говорила о женщинах, убегавших из дому на тайный «зов». Оля сказала: «Это все то же, что теперь видно в Италии в религ<иозных> процессиях, когда люди как безумные бросаются под иконы <?> и бросают вещи и цветы..» Таким образом она добежала со мною до доктора почти и повернула на базар назад. Я же в ожидании приема дочитала Дотино письмо. Зачем Дотя меня обвинил в употреблении «кстати» некстати? Ведь я тебя оставила avec la joie de vivre886? вот и выр-‵ валось кстати при упоминании Сережиной joie de vivre 1 Янв<аря> и срока абонемента, да еще кстати и мой родник joie de vivre, превозмогающий разлуку и говорящий утешное «до свидания». Дотя, да в том письмеце точно ты повеселел немного? Но не верится мне, всё страшно за тебя. А с другой стороны думается: «Если тебе удастся перенесть до весны эту разлуку безвредадля здоровья и без чрезмерной муки, то она тебе бесконечно полезна какосвобождениеот меня! Да, Дотя, это верно. Я знаю, что ты должен освободиться от меня. Je m’impose malgré moi!887и боюсь, что часто не верно объективно, субъективно же для тебя, конечно, вредно влияние мое исключительное, которое ты должен избегнуть <?> Словом, боюсь, что не то выходит, что я хочу выразить тебе теперь, но, быть может, Дотя, ты поймешь. Мы же и не раз об этом уже говорили с тобою. Но, с другой стороны, я с ужасом вспоминаю те несколько безумных дней, проведенных мною в Gryon888без детей и без тебя, когда я вопила бессмысленно целыми ночами, сама не понимаю, что это было, быть может, начало беременности, но вдруг у тебя что–либо хотя бы в 10‑й доле этого? И мне холодно думать об этом. Словом, видишь, я всё обдумываю, но решать можешь лишь ты. Впрочем, ты уже решил до этого письма, не то поздно. Сергей уехал уже 2 недели тому назад завтра, его терм889до Пасхивсего 11 неполных недель, значит, остается 9 недель до Воскресения Пасхального, затем 4 недели вакаций, и я свободна ехать к тебе на Май, Июнь и 1/2 Июля (если на острова меня возьмут), если нет, то с 1/2 Мая. Или, значит, 12 1/2 недель до свиданиясо дня получениятобою этого письма, или 14 1/2! Дотя, дентист мне совсем не делал больно. Пломбировал большое отверстие, и не было чувствительно. Как всё на свете относительно, видно из того, что эта пломбировка (когда машина по кости) была почти наслаждением после тех очень мучительных! Вчера Вера и я, мы одно время остались вдвоем дома — Маруся на лекции, Костя, Лиля в школе (Вера во время экзаменов не ходит les après midis890), девушки ушли в Ариана891, Miss Bl<ackwell> — conge892). Итак, я писала «Чертозу», Вера читала, забравшись высоко на Марусиной елке и на окне я любовалась на нее. Дотя, а Лиля дрянь! Цинична, подла и тихоня. Эстетическое впечатление, которое она производит, увлекло меня. Но увы, она еще мало привлекательна нравственно и, главное, кожа–то у нее претолстая. А насчет подарков Фотини: не давай их, если находишь ненужным, сохрани до поры до времени. Да, скомпрометировал ты себя перед потомством, которое будет разбирать нашу переписку! Какая–то Умоловщина893у тебя там!

42 д<ень> м<ужества>. 7 1/2 утра. Cena. Воскр.

Здравствуй, маленький Дотик! А я уж и ванну полухолодную взяла, и оделась, и на кушетку забралась, поев шеколаду. И 5° <при> температуре моей утренней комнаты, лежа вся горячая, даже спотев <так!> немного от реакции холодной воды. Вот это здорово! Дотя, сходи в ванну непременно: это мой завет, если только башка <?> простуда совсем прошла! И еще завет: ждусюрпризом Дотину рожицу.Дотя, будь пай, сделай обе вещи эти, если тебе еще сладко слушать меня, как когда ты был слабенький и баной матит. А из ванной комнаты на еще ночном небе я видела высокий просторный лоб Эдипа, темневший под налетом себристых <так!> как седины туч. Как прекрасно и верно, Дотинька. А вот теперь, придя <?> к себе, из нашего оконца вижу в предрассветной белизне сад, запорошенный густо инеем, и горы со свежевыпавшими снегами… Пересела к нашему письм<енному> столу, чтобы следить, как сквозь и между еловых кружевных вершин нашего сада золотится еще бледно восток и уже всё яснее и ярче, и чует сердце солнышко. Дотя, не глядишь ли и ты на него, выходящее из–за сине–лилового утреннего Гимета оглянуть ждущее, притихшее в безразличности лице <?>. Или не так у тебя?.. Вот вдруг стук в дверь: и на неизбежный «при»894вбегает Вера в красном капоте и красных туфельках на босую ногу. Оказывается, Оля еще обливается в ванне, распределенной по 1/4 часам, и Вера должна ждать. Она накинула мою рыжую пелерину и села, скорчившись, на мех у моего стула. Вот я надушила ее моим Heliotroppe blanc895из насосика в бутылке. Она удивляется, что я пишу тебе такие мелочи и говорит: «Разве это интересно и разве Вяч<еслав> тебе так пишет!»896

Вот с лестницы вожделеющий голос Кости: «Мама, ты встала, можно прийти?» — и на разрешение он является, весь сияющий от чести и от ванны. Всё одним взором в комнате мгновенно охватывает и мучительно побеждает судороги рук, ко всему одновременно стремящихся, и всё восклицает: «Как у тебя красиво! А это что… А, да, духи… а это… ах, кошечки, кот<орые> Оля подарила Вячеславу… а это…» и так далее. Угнала <?> мирно вниз поторопить Веру одеваться и Кристину стряпать. Хочу есть… Иду в вилу <так!>. Светло.. день, но над Salève всё солнце медлит появиться… Бегу с письмом в руках через нашу площадку к окну и вижу: вот калятся высшие вершины Jura розовым огнем. Бегу в Виллу. 8 1/2 ч<асов>. Вот солнце встало: над ним светлый ясный лоб небес и дыбятся над ним медно–рыжие вихры облаков. Это — Куня—Мунь.

11 ч<асов>. Дотя, посадила героев в коляски уже на вилле, пошла вниз попеть. Убрали там только что елку. Костя уже успел из упавшей хвои сделать очень правильный и красивый вензель на полу со своими инициалами и < 1 нрзб> из разноцв<етных> тряпок. Но вот и печальная сцена: из опустелой, еще не убранной hall Оля увезла тележку вверх по лестнице — на чердак. Пока она стояла за елкой, у окна, хотя и с траг<ическим> <?> дышлом, хотя и полная неподходящих ей предметов, т. е. книг со столов — всё же она была там, и о ней даже воск охотно пророчил. Но теперь она увезена, и ее не видно, и в столовой, сидя за какой–то штрафной переписки <так!> Костя без слов и таинственно плачет, закрыв всё лице платком. Ушла вся грустная наверх и вижу в окно: на площадке сада лежит прекрасная елка. Время плывет мимо и всё проходит.

6 ч<асов> в<ечера>. Cena. О ужас, о отчаяние. Все коляски развалились, все коляски развалились. Посадила всех неверно, потому что Коловр<атов> оказался с Еленой и не с Опалиным, а между тем у Оп<али>на верховая лошадь, и придется разве что ли ногу сломать. A Mme Zibelin только что была и пила чай и ее два сына, помнишь, хороший мальчик Напу 14 лет и глупенький бедняжка и очень музыкальный Fred. Отняла много времени и сил у горла, которое отчаянно устает от разговоров. Опять j’ai le gosier d’artiste!897Пригласила ее на завтра к обеду, чтобы помогать нам с Острогой музицировать. Острога ведь обещал провести у нас завтра вечер для музыки. А с Верой имела длинную беседу вчера об отце ее. Она завела по поводу «холодных людей». «Холодный ли папа?» — и я сказала: «Не знаю. Он со мною не был откровенен, и я его не знаю». Потом, так как она была очень задумчива и, очевидно, много хотела знать, я ей сказала, как и Сереже раньше, по поводу его вопросов, что отец, вероятно, счастлив, ибо женат. «На ком?» — «На мол<одой> девушке?898» — «Хорошая ли?» — «Не знаю. Вероятно!» — «Что папа делал?» — «Учил истории». — «Богата ли его жена?» — «Не знаю!» После этого она успокоилась, и вечер я провела с ней, разбирая ее письма в шкатулку <так!>, и она была вне себя от счастия и всё время целовала мои руки и губы, говоря, что я пахну, как дама.

10 час<ов> утра 43‑его д<ня> м<ужества>. Cena. Маруся тебе пишет у письм<енного> стола. Только что недавно читала твое длинное письмо, отосланное с благословенною экстренною почтою899. Дотя пишет, чтобы я не чувствовала себя «в пути». Это невозможно, но это не то, что Дотя думает: c’est une sensation très douce et pleine d’un présentiment mystique900. И сладко, сладко чуять «за путем», и тихо принимать невзгоды и радости его. Вот, наприм<ер>, сегодня было после чтения письма неожиданное и потому очень «ex<c>iting»901развлечение в «дороге». После breakfast’а почувствовала, что ноги озябли (а этого никогда не бывает) и, добыв Лилину скакалку, принялась (сняв верхнюю юбку) скакать в hall, конечно, Оля сейчас присоединилась, и скоро мы обе согрелись и я побежала наверх работать. А вчера весь день (воскресенье) Лиля была наказана, должна была списывать с книги. Бог с нею: это зверек, имеющий человеческого лишь одно — какой–то аромат артистичности. Но каналья! Но циник в глубине души. Два ее положительных порока — медлительность ленивая и crànerie902, последнее, впрочем, всегда побеждается грубым страхом перед палкой такой или иной. И при этом абсолютное наивнейшее «неведение» добра и зла. Поэтому ложь, хитрость чисто животная. Странное, нечеловеческое, красивое и безобразное существо, которое во всё время des repas903выглядывает из своего молчаливого угла следящими и удивленными глазами на меня до сте<с>нения меня. На днях из постели вечером она мне говорила своим противным кукольным, наивным голоском, противно, как всегда, затверженно на<з>ывая меня«Мамочка,ты завтра меня накажи так: урок задай». Ну что тут скажешь! Обругала ее и ушла прочь со страшным чувством недоумения. Посылаю письмо учительницы просто для курьезу904: вот какая у нас большая школьница. Таинственно <1 нрзб>. Но опять сердце мое отшатнулось. Странно, подло даже, что я сама такая гадкая, ты ведь знаешь, а любить хочу лишь нравственно–прекрасных. И, кажется, в состоянии возненавидеть собственного ребенка, если он окажется нравственно уродливым.

Дотя, твое письмо полно науки и археологии. A la bonheur!905Это спасет тебя от тоски и как много может дать тебе, как осветить, переменить всего. Дотя, а хорошо ли, что ты не пошел к Вильгелму <!> на экстр<енную> лекцию. Вдруг он обидится? А кашель и насморк меня тревожат. А как же ты не оценил влюбленную пару и свирепо подглядывающую со стороны Веру? Выходит же чушь: ведь я во весь рот смеялась, когда снималась.

Дотинька, я не устаю никогда через силу, а встаю рано исключительно когда ложусь в 10 час. Всё ладно и здорово здесь, и стол необыкновенно здоровый и вкусный.

Твоя девочка, мое солнышко

Лидия.