День 63 15/2.II Субб. 9 ч. в.

Друг Лиля! Утром — почта, справка о mandat — пришел! — Институт; пополудни — лекция Дерпфельда об Асклепиэйоне, στοа Эвмена и обоих храмах Диониса перед театром1225. В конце лекции он опять заявил, что состоится в Понедельник поездка в Сикион1226, если погода не испортится (сегодня жарко, как летом). Однако я сомневаюсь, стоит ли примкнуть к экскурсии. Я заморюсь отчаянно. Поезд отправляется в половине седьмого. В 10 ч<асов> завтрак в Коринфе, потом продолжение железнодорожного пути. Потом переезд верхом. Осмотр развалин будет продолжаться всего 1 1/2 часа. В 3 ч<аса> мы уже опять в Коринфе — обед. В 7 ч<асов> в Афинах. Расходы значительные (я думаю: драхм 27–30). Интерес сосредоточивается на руинах театра, раскопанного Американской школой. Прямо меня это вовсе не касается. И я думаю, что не поеду. Уже не знаю, от болезни это случилось или нет, только я не только не «богатырь», как пророчила мне Ал<ександра> Вас<ильевна>, (какой стиль: «только не только», чисто Лев Толстой, о котором, увы, я прочел сегодня в Σϰρίπ1227, что смерть его ожидается с минуты на минуту!1228), — но устаю очень легко, рабочей силы имею досадно мало, должен много спать. Встретил я сегодня Христомана: он с интересом спрашивал меня о моем здоровьи, и о тебе, и долго ли еще пробуду здесь. После лекции я очень устал и дома стал читать статьи Суворина о Вогюэ, на которые указала мне Маруся1229. Жаль, если она не прочла тебе их. Вогюэ находит, что Горький (Maxime l’Amère1230) — романтик, что и мы с тобой отметили. Что «грядущий сверхчеловек» есть «возвращающийся романтик» — также верно. По Вогюэ «если есть исторический и философский полюс, к которому естественно притягивается ум русского народа, то это — буддизм». «Конечно, речь идет не о религии, носящей это название, но об интеллектуальном и нравственном складе, откуда проникала эта религия со всеми ее последствиями». «Буддизм» — [конечно] не точно; но в мысли верное зерно. «Нигилизм все более и более упраздняет самый принцип жизни». C’est ςа1231. И опять–таки не только русский нигилизм, но шире: русский дух. «Он отвергает с отвращением все проявления жизни и все ниже опускается по бесконечной спирали нирваны». Но здесь именно мы касаемся тонкой, почти неуловимой и вместе с тем непроницаемой черты, отделяющей буддизм от христианства. Существо русского духа — безусловное, бескомпромиссное отрицание жизни, [ради] во имя пресуществления и преображения жизни. Вся душа России в этой закваске царствия Божия. Но так как идеальное преображение жизни есть метафизическая, а не реальная величина, то, помимо философических subtilités1232, остается в итоге: отрицание самого принципа жизни (именно жизни как она есть). — Суворин правильно замечает, что у нас больше всего стыдятся смеха и веселости. Вот почему и Гоголь должен был уверять в своих «невидимых слезах». «Таким образом, нам и смеяться нельзя по–европейски… Как только явится что–нибудь смешное, сейчас — “балаган”. Аристократы, черт возьми, с народом не мешаемся. Что народу смешно, то нам должно быть грустно». — Потом он хорошо говорит, что мы судорожны, как наша весна. Сегодня все думается о Толстом. Он должен быть счастлив, если сознает, что умирает. Вокруг умершего наверно будет смута. Вот и Толстой с Ибсеном погасли; за кем черед стать властителем дум?..

Целую Радость.

Как приобретение дня отмечаю, в поучение романистке и наблюдательнице человеческого рода, вычитанное мною признание Писемского: «Более 800 вывел я в своих романах и комедиях на свет божий, и почти все — мерзавцы».