Суббота 8 марта. 83‑й д<ень> м<ужества>. В ванном капоте за своим письм<енным> столом.

О, отчаяние, отвращение! гимн не тот: что–то гнусно банальное, guerrière1649et stupide1650.и т. д — вот заключительный дионисический припев, несущийся ускоренным ритмом. Дотя, ради Бога, достань мне верный гимн. Сходи к миленькой барышне студентке на όδος Σϰουφά1651или еще проще — поручи своему юноше, чтобы он разыскал мотив румынский, петыйрумынскими студентамив Афинах, и напой приблизительно конечный ритм. Да, с этого юноши надо было начать! Это он играет на флейте? Ради Бога, добудь мне эту песнь, которую Бетховен взял бы для симфонии, которая после него всего больше приближает меня к Дионису. Дотя, добудь.

Дотя, как не стыдно тебе за зубную боль1652! Серьезно, Дотя я ждала совсем другого. Я ждала, что узнав о том, что музыка Остроги может серьезно действовать на людей и что для того чтобы сделать первый шаг,быть может,по дороге к известностибыть может,больше, надеюсь, к лучшему достатку для себя и своих девочек, во всяком случае, ему недостает 500 фр<анков> ты скажешь: «Предложи ему тотчас эти деньги: это прежде всего наш долг и наша радость, если он примет». Потому я ничего не писала тебе о том, что сама давно решила: язнала,что ты это мне скажешь тоже сам, и неужели не сбылось?

Воскр<есенье>. 11 1/2 утра. Cena. Дотинька, получила с утра твою картолину — ученого дурака. Дорвался таки до 2‑х лекций в день и вечером еще до учителя1653. А здесь наша ученая дура1654высуня язык, бегает по лекциям и практическим (?!) занятиям В одно ухо впускает, из другого выпускает! Недавно ночью явился передо мною и стал как пень вопрос: а к чему она всё это учит? А ты, Дотя, к чему? Ну ладно, валяй, валяй. А сборник, смотри крепко запри в чемодан, а то сам наконец поймет свою обиду и позор и сбежит в «Новое Время»1655. Да не теряй золотые часы своего расщета <так!> на дифирамбы, лучше, о гораздо лучше покупай всяких ученых немцев и корпи над ними да жди ученого друга, который привезет целую стайку ученых щенков. Вдвоем займетесь указанием сим юнцам в <так!> истинной цели жизни: ученой дурости. Кстати, о дифирамбах, Дотя, один (на французский текст) мне не нравится: как можно бы сделать иначе, мне кажется1656. Проще всего скажу: Вз<г>ляды — не coups d’oeil1657. В данном случае беда с русск<им> яз<ыком> «Язык наш груб, русский язык груб!»1658Было lasensationqui est perdue dès le debut par la lourdeur du mot regards1659— взгляды, и дальше «канув» тяжело, не дионисично (замечание Маруси). Да, это не тезарницы,какие ощущала моя душа, почему–то сызначала одев свои впечатления в французские выражения. Дальше как в «вихре» души, так и в лозе нет чего–то непосредственного, packendes1660. И почему, не знаю, но почти банальным веет от образа души и лозы с ее ужасом над пропастью. Что–то общее, быть может, с человеком в пустыне над колодцем, едущим <так!> ягоды (восточная легенда). 2-ая строфа мне не нравится перемещением эпитета «belle» от «folie»1661к «жизни». У меня твердо стоял образ прекрасного безумия к, быть может: уродливой жизни; нет, наверное, иименноуродливой, в том и безумие, и вся суть, в субъективности в безумии, а не в объективности в жизни. И почему оно «святое»! Святое святое ничего общего с дионисизмом не имеет. Святость — рефлекс. Дионисизм — импульс. Меж роз и бездн — банально, уже мои «bords fleuris»1662пугали меня банальностью, но они имеют преимущество легкой намеченности, а розы и бездны тяжело шлепнуты. «Вихрь» пляски не нравится. Вихрь воет и гудит. «По стремям улыбчивым», кажется, хорошо. Эпод мне нравится своею простотою и бездонною смиренностью, но я почти желала бы более активного восторга любви. Впрочем, нет, нет, твой эпод именно твой, прекрасен как твой, но он не мой. Мой прекрасен тоже! Но и твой. Я обожаю твой. Из всего дифирамба он выделяется глубокой красотой. О великое Смирение! так оно велико, что как всёслишком великоестановится la pure essence dionisique1663! | Ну, что касается 2-ого дифирамба1664, он безусловно прекрасен, «пурпурно» прекрасен, ка<к> образ той пурпурной повязи <так!>, как слепота к крови, к Кере, к бездне и к«цветам умильным»!О восторг: эти цветы. Как хороша чаша (и в ней не нектар: в ней что? смола и молоко и мед?), как хороша флейта. И игра львиная, и, о, в игре потушенный светоч и трагедия скалы. Такой силы, такой краткости, ясности, простоты, такой трагедии бездонной и такой убежденности Божественности человека я не видала нигде, и никто не пел Наполеону такого гимна. Или я безумна. Но ко мне идет Дионис от твоего дифирамба. И как велико было сделать его Богом Наполеона, товарищем, бессознательно играющим с ним. О, довольно. Иду завтракать. Спешу на концерт в церкви Marie Brema1665со всеми детьми.

5 1/2 веч. Cena. Дотя, моя комната всегда украшена цветами в изобилии. Это забота 1) доброй, деликатной Олечки, которая никогда не вернется с базара, чтобы не поделиться или купленным или подаренным букетом, и 2) детей, которые заставил<и> весь письм<енный> стол крошечными плошечками и раковинами, полными прелестных примроз1666желтых и сиреневых, подснежников, плющевых листочков, каких–то веточек с цветом красивым, как длинные сережки и т. д. А на кушетке я нашла ветвь сосны с четырьмя смолистыми шишками и билетик: «От Кости для мамы». Вакхический дар. Этот ребенок меня порадовал сегодня в концерте: пела Brema, на органе исполняли Баха, D’Indy, Säen Sans1667. Брема пела Баха, Бетховена и какие–то старинные песни. Костя сидел на скамейке впереди меня и на каждом красивом месте часто, часто его личико оборачивалось ко мне с такой прелестной улыбкой удовольствия и этой гримаской приподымаемой вверх верхней губы. И Вера сидела возле меня. Между нами Лиля. Всё время я деткам всем объясняла музыку, и Вера очень сознательно наслаждалась, и оба они отгадывали ритмы à combien de temps1668.Было очень полезно им.Только Лиля немножко разочаровала меня в своей безусловной музыкальности. Она скучала в концерте. Верно, уже слишком серьезна и музыка не ее исключительная стихия. Между тем меня поразил анекдот, который всё не успевала еще сообщить: дважды случалось мне разучивать аккомпанемент «Erlkönig»1669и дважды без слов влетала Лидия в залу и принималась метаться по ней, топая ногами в ритм музыки и до полного изнеможения вся в возбуждении неописуемом. Косте она объясняла, что это она бежит от страшного человека, который великан и убивает всех детей. Всё ее фантазия, потому что я ничего никогда не объясняю ей в пении. Да, относительно моих упреков вчера приношу извинения. Ты ведь еще не ответил на то мое письмо, где я объясняю положение Остроги. Кстати, Дотинька, он еще мне принес 3 романса. У меня их теперь всего 7. Из этих трех новых мне очень нравится одинкомическийна Верлэн: «А poor young shepherd»1670. И un très placide et poétique: «Nocturne»1671, тоже Верлэн. 3‑й не очень нравится, уж очень тоскливый: «Le miroir»1672.

Из 4‑х первых я не люблю «Le secret»1673— подражание Schumann’y. Остальные оригинальны и, яуверена —талантливы. И странный он человек.Такон не разговорчив, больше любит поболтать, чем поговорить. Если бы не его остроумие, verni1674какой–то и в особенности чарующая доброта во всем внешнем и внутренном явлении, простодушие какое–то, при большой замкнутости души и личной жизни, если бы не это всё, хочу сказать, он был бы скучен, как истый музыкант, умеющий говорить лишь звуками. Но он такой человек, которого, кажется, знал всегда, всегда он жил где–то близко, звался по имени, был чем–то вроде брата, своего какого–то милого сердцу и достойного всякой заботы человека.. Потемки <?> Его трудно называть по отчеству. Это так смешно. Почему так кажется с первой минуты, как увидишь его, что всегда, всегда знал его.

Его все любят, и это понятно, он так прост и у него прямой и ясный взгляд. Дотя, много, много сюрпризов ожидает тебя, думаю, с почтою в пятницу, потому что во вторник будет уже поздно для твоих имянин. Нетерпеливое мое сердце решило, что из двух зол меньшее: отпраздновать твой праздник 3‑мя днями раньше, чем днем позднее.

Впрочем, Веру я уговорила приготовить и отослать тебе письмо ко вторнику, чтобы остался дорогой привет еще впереди. Также Костя пошлет свою работку вполне по своему почину и совершенно им одним (у него очень ловкие руки) сделанную, пошлем ко Вторник<у>, хотя она уже готова. Что было вчера? Да, горе с ошибкой румынского гимна! очень меня это расстроило. Затем я пела утром и учила Олю. Смешно: Mme Zibelin взялась дать ей несколько уроков для подготовки ее к пению в хорах, и вот на второй урок в себя не может прийти от удивления: «Comme vous étes intelligente, mais c’est étonnant quel changement dans votre voix!»1675и т. д. A она ставит голос прямо haarsträubend1676, и Оля у нее подвывала с закрытым ртом и сжатыми губами в первый раз, и она ее учила забирать дыхание во всю мочь, «comme ai vous pleuriez»1677. Я же по методе Mme Viardot вытянула уже на арии <?> ее голос, а та наивно изумляется! Вчера был<а> у отца: он был болен. Вечером пела. Днем намазала маслом пол в столовой. Легла рано. Сегодня должна была идти на рабочий вечер с председательством Faur<e> — литературно–танцевальный, но устала, нет энергии. Оля и Кристина пойдут. Целую, обожаю. Свет мой. Лидия.

Получил<а> картолину от среды1678.