Вторник 11 Марта. 8 веч<ера>. Cena.

Маруся у стола. Вера, дрянь, закопалась за уроками и потому будет трагедия: я отказалась молиться с ними, так как Лидия уже в постели. Лидия продолжает быть отвратительной кривлякой и подлой. Ах, когда она вырастет наконец и примет человеческий вид! Сегодня я позволила Hilda попить чай с детьми в 4 часа и поиграть с Лидией в саду, так кончилось таким кривлянием отчаянным нашей девченки, что Марусе пришлось ее за дерзость и ломания запереть в комнату на 1/4 часика, и тогда только она пришла в вид человеческий. Она вся в меня, и оттого я ненавижу ее. Я почти уверена, что я была гнусная ломака. Ведь ты никогда не кидался, как слюнявая собаченка, лизать всех встречных и не кривлялся в каких–то припадках сладострастия. Ах, как противна она! А может быть очень эстетичной девочкой. Вообще она тайна, которая будет раскрываться понемногу, но дружбы с нами вряд ли будет иметь, как остальные дети. Она вся в себе замкнута: это уж в тебя, и не нуждается ни в ком! Это уж ни в тебя, ни в меня. А впрочем, ничего о ней не знаю.

Дотя, как ты мне надоел Россидисом. 2 стран<ицы> и 4 строчки1726.

Ну, начинаю. «Феликс» был вчера очарователен. За обедом я посадила рядом с ним Miss Blackwell, его место там всегда возле Маруси против меня. У Miss Blackw<ell> была голубая кофточка, которую Феликс нашел éblouissante1727, отчего, чтобы быть достойной <так!> соседки, он занялся усиленно кручением своих длинных (длиннее твоих), но, Маруся говорит, тонких усов и всё охорашивался, поглядывая на нее. Когда же явилась треска, он принялся громко восклицать: «Oh! Ah! quel aromat! Oh!»1728, и подскакивал, и веял руками перед носом, Маруся говорит — длинным, но когда явился чеснок с салатом letuc1729, то он загудел от удовольствия и всё дурачился, поймал кусок чесноку на вилку и стал восклицать, умильно глядя на него нежно влюбленными глазами, Маруся говорит — выпученными. (Его наружность вот какова: Вера говорит — Орел, Маруся — кузнечик). Он восклицал: «Вот он, вот он, а.. а.. а вот он, милый!» А Оля говорит очень серьезно, даже строго: «Это совсем не он». Смущение Феликса: «Как не он.. кто же это?» — «Не знаю. Только не он». — «Вот оно всегда так! Toujours mystère1730! Но кто же ты, кто же ты?» Умильно чесноку: «Где же он?» — «Сегодня не будет его. Другой раз!». Феликс огорченно негодует. Мы разговариваем о Monté1731 или чем–то другом, вдруг стоны гудят. Все глядят, опя<ть> Феликс с чесноком. Он теперь раскусил «милый белый кусочек!» и стонет: «Это был он! это был он!» и т. д. А после обеда мы пели. Я страшно трусила петь его вещи. Это очень страшно — петь самому автору. После пения вообще снова хохот, потому что Острога вновь испугался голубой блузы Miss Bl<ackwell> и, схватив камертон, принялся перед зеркалом в Hall завивать усы. Не кончался смех до 10 час<ов> 10 мин<ут>, когда всех гостей проводили к конке. И завтра на уроке музыки мы решили поставить перед Острогой Кристинины завивательные щипцы (купленные для бала), лампочку и складное трехликое зеркало, и, принеся ему обычный его чай (во время урока), Маруся наивно зажжет спирт и скажет: «Готово для завивки усов!» Ты видишь, какой он дитя, а уходя, он просил позволения летом приходить играть в разбойников и cache–cache1732. Он с Олей стукнулся лбами прошлы<м> летом, влетев под стол из сада и не зная, что она уже там спряталась! А вот тебе его родословная: Отец Литвин Молчковский после 63 года1733 бежал через границу. Мать, княгиня Оболенская, бежала от мужа с ним и с одною дочерью Оболенского. На юге Франции тот принял вымышленное имя Острога. Они, конечно, не венчанные, и Феликс и сестра его — дети свободной любви. Девочки Феликса 2 у его сестры во Франции. Дети его покойн<ой> жены (вдовы) у Реклю1734. 4 страницы и 8 строчек исписаны.

Довольно.

Среда 12 Марта. Число моего колечка. 11 час<ов>. Hall. Дотя, к утру нашего anniversaire1735 я получила чудное стихотворение от одного мальчика–паматита1736. Если бы это стихотворение принадлежало Дотику и подходило по стилю, я поместила бы его в сборник «Кормчие Звезды», после «Ночи в Пустыне». По идее, мне чудится, оно непосредственно касается «сияли древле звезды те же»1737. Верно ли я чую? Отзвук небес и пробуждение к <?> сознанию и всеобъятию супруги там при вести о Рождении, здесь при Смерти, Погребении и Воскресении Преображенной вселенной. Дионис в Солнце и Христос под Древом кипарисным. И тоска по разлуке в ожидании искупителя!

Как хорош язык, чисто и богато народный, и просто, и красота образов такая, что от нее одной можно плакать. Я читала Оле, и она сказала: «Это, должно быть, святой!» — и была поражена красотой и ясностью и сказала: «А много есть у В. И. — очень красиво звучит, но нельзя понять ясно значения».

9 час<ов> веч<ера>. Cena.

Дотя, вот так день неожиданностей. День визитов: была у Mrs. Last, та самая, к дочерям которой я «ревную» Острогу. Нас с ее старшей дочерью Евой познакомили у Mme Zibelin еще на том вечере. Она очень культурная, «умственная» особа, и симпатична, и как англичанка уже по существу не опасна в смысле навязчивости. А дочери ее кажутся мне премилыми, во всяком случае, старшая, очень серьезная девушка. Младшая немножко сумасшедшая, но весела и остроумна и обвораживает. Впрочем, сегодня я видела лишь мать, а о них говорю по прежним впечатлениям, когда еще не знакома лично была. После того пошла к Mrs. Strachan, чтобы по просьбе Веры и Miss Blackwell попытаться отложить представление на лето. Вере всего неделя вакаций, и она хочет иметь больше Сережу. Но Mrs. Str<achan> я не застала. Мальчик Strachan был так груб на репетиции у них, что Вера пришла совсем смущенная. Он называл ее «beastly ass»1738 и кричал ей: «Hold your rotten jaw» (челюсть)1739. Я считаю нужным сделать ему строгое замечание. Не знаю, что из этого выйдет! От Mme Str<achan> прошла к Mme Zibelin, чтобы переговорить об Олиных уроках пения, и там пила чай и много говорила у <так!> Faure. Mme Zib<elin> друг Elisée Reclu и его дочери — покойной жены Остроги, и потому анархистка. Par principe1740 она должна обожать Faur’a, но я довольно удачно подставила основательные ножки этому красавчику, и она сильно осадилась. Она мне сказала, что в 5 час. в Женеве читает лекцию господин, бывший 20 лет пастором и отложившийся от церкви ради свободной веры. Очень глубокий и честный человек, и хотя плохой оратор, но не читающий для массы, а для более культурных людей1741. Я решила идти, и даже ее соблазнила, несмотря на то, что был ее jour fixe1742. И она пошла со мной. Интересный conference1743 человека глубоко религиозного, человека тонкого и деликатно скрупулёзного к своей душе, красивого человека, одним словом. Говорил о религии — по существу сознание de quelque chose de reςu et de la ferière17441745.

Потом говори<л> об евангелистах, их характере, и о Христе как о «Сыне Человеческом», в себе несущем идею человека как религиозного существа, purement réligieux1746, как призвание, как смысл жизни. Он говорил о Канте совершенно так, как я только что перед этим говорила о нем Mme Zibelin, т. е. что после него странно говорить с наглой уверенностью Faur’a о мире как объекте. Тепер<ь> Маруся на глупой лекции Villietty <sic!> о фресках думы женевской1747, Оля на уроке. Я долго болтала с Miss Black<well>, развивая в ней критику и свободу взглядов на воспитание и пр. Мы обе стояли всё время в кухне и наконец сели на кухонный стол. Она очень любит со мной поболтать, и я часто теперь делаю это, чтобы больше сдружиться с ней. Она славная девушка, но, как осторожно сказала Mrs. Last, «she is <a> typic<al> English girl»1748. Дотя, последние слова сегодня тебе: люблю, как любила 7 лет тому назад, но теперь знаю, как люблю, тогда не могла еще измерить.

88‑й д<ень> м<ужества>. Четверг. 1/4 8 утра.

Здравствуй, Дотя — Татата! Бегала вниз в ванну, но еще из–за четверга Костя и Лиля запоздали, и я имею время послать тебе первый утренний привет. Солнышко глядит в открытое окно, и оно то же, что у маво даогово Доти. Целую. Бегу в ванну. Костя тихонько внизу лестницы зовет.

89‑й д<ень> м<ужества>. 14 Марта. 02. Пятница. Cena.

11 1/2 утра.

Дорогой Дотя, все длятся дни наши. В прошлом году мы1749 были в Риме! Дотя, целую тебя нежно всего, моего всегда неизмеримого, всегда неизмеримого. Ах, Дотя, вот первый звонок, никогда этого не было: — всё утро пропало на…. романтические беседы 1) о Марусиной матери (страшно интересно)1750 2) о самой Петиаде и других мозинданностях!1751 3) О Эрнестиаде, 4) о Константиниаде, вот загадка (конечно, не простой Шварсалониаде)1752. Чистая <?> беда, ибо результат сего — matinée gàchée1753. Утешаюсь тем, что это первая. 1 ч<ас> дня. Idem1754. Дотя, вот вчерашний день: утром пение и, главное, игра. Всё учу аккомпанемент «Erlkön<ig>»; хочу знать его à perfection1755. Разучивала еще Schubert’a «Das Meer»17561757. Очень красиво. Напиши, что еще для тебя приготовить Schubert’a или Schuman<n>’a. После завтрака писала письмо Сереже и потом роман. Работала так усердно, что не оторвалась даже для словечка тебе, татата… А писала: «Чиччо и ежа, Чиччо и черепаху». Ах, как Чиччо хорош, я влюблена. В 5.20 приехал неизбежный Острога. (Маруся только <что> прибегала всю дорогу наверх, только чтобы поцеловать меня перед отъездом на лекцию.) Маруся предложила ему щипцы и зеркало, но он был довольно холоден к ее шутке. И передал мне несколько листов музыкальной рукописи. Оказалось, это «Une jeune fille parle!»1758. Он долго дума<л> о ней и написал в два дня. Он сам тотчас сыграл ее и пропел мелодию. Вещь написана voll Stimmung1759 и нюансов. Очень мне напоминает по духу Schubert’a, но притом его, т. е. Остроги. Весь дух его музыки совершенно оригинален и très prononcé1760, т<ак> что его можно всегда узнать. Особенно хорош припев: «Dieu ai pi–ti–é de mon àme!»1761 Он был очень нервен и взволнован вчера, не мог долго начать урока. Всё говорил. Он только что показывал романс своему учителю гармонии и Lacroize1762 (кажетс<я>), и тот был очень им доволен. Болтал он без конца, о том, как он писал, о том, как вышла каждая нота в гармонии и т. д., и еще говорил, что, сам не зная, он как–то делает странные неправильности в своих сочетаниях музыкальных и что компетентные люди от<к>рывали у него не раз греческую гамму вместо европейской. Я ему сказала, что ты пишешь вещь с хором и Алекс<андра> Вас<ильевна> посоветовала Legrand1763 написать тебе музыку, — я же мечтала, что Фел<икс> В<алерианович> напишет. На это он сказал, что для этого еще должен учиться. Что писать на древнегреческий хор страшно трудно, хотя и заманчиво. Вообще его отношение очень осторожное и как бы святое к греческой трагедии мне понравилось. Кроме того, он говорил о своей тупости практической и том, что по je ne sais quoi1764 не печатал, когда мог бы, в журнале, что не показывал вовремя кому надо. Словом, очень сходен с тобою. Он еще был взволнован, потому что хотел мне показать отзыв о нем из «Journ<al> de Genève», где заведует музык<альным> отделом директор консерватории, и Стёпа уже утром его поздравил: «С чем?» — спрашивает Острога. «С ординарной профессурой» — «Что такое?» — «В “J<oumal> de Gen<ève>” о тебе хлалебная <так!> критика!» — Вот наш Феликс и взволновался, да то <так!> того, что руки как лед, и стал болтлив, как совсем не в его обычае, потому что он страшно сдержан лично personellement1765 при всей шутливости. А здесь даже курить попросил, и всё двигался по hall и говорил. Я первая слышала помимо <?> профессора его романс, и он мне сказал: «Je suis très heureux que la romance vous a plue!»1766 Я сказала: «Ah oui elle m’a plue et je croix que je l’aimera encore plus quand je saurais la chanter!»1767 Он мне оставил рукопись до понедельника, хотя она в brouillon1768 и без дубликата. Он говорит: «Надо, чтобы она отстоялась (его слова по–русски), тогда я кое–что переделаю в аккомпанементе». Очень уж красив аккомпанемент. Так музыкально, и сердце стесняется.

Да, кстати, Дотя. Он не крещен вовсе, и Μ. относится к его настоящей фамилии1769, и по–польски он не знает, и с Поляками не знаком почти, и вообще он не человек жизни и не человек теории. Оттого с ним говорить ни о чем нельзя «интересно», а можно только сердечно или шутливо. Это человек «импульсов, а не рефлексов», и прост как дитя, и достаточно «дитя», чтобы быть артистом. Enfin1770 — я думаю, не привезти ли мне его в Грецию: ему будет полезно, и здесь по нашему возвращению мне его будет заменять поэт–идеалист — Россидис. Кстати, Дотя, я всем сердцем сочувствую Россидису, но, дитя, предупреждаю тебя не увлечься через край, как я чуть не увлеклась проэктом с. Франциска <так!>. Слишком дорог балланс <так!> правильный семейной нашей жизни, чтобы рисковать такими неожиданными нововведениями. Я теперь всё поняла хорошо и ясно о том, что нам надо. Вера женщиной становится. Она будет спать с Лидией в большой комнате и иметь свой стол и уют и вместе присмотр за Лидией некоторый. Костя с Сережей. Две прислуги (непременно простые прислуги) будут иметь свои мансарды и больше места в доме ни матерьяльно ни нравственно нет. Когда долго не был в семье, то, я сама знаю, не так ясно судишь о ее нуждах. Словом, ничего не решай до меня, вот что я прошу.

Теперь еще дело: прошу твоего решения: надо ли предлагать открывающуюся ваканцию Анюте1771. Спрашиваю исключительно потому, что ты еще летом говорил, что такова наша обязанность перед нею. Сама же, ты знаешь, смертельно боюсь Анюты, из–за которой так много страдала и влияние которой вряд ли хорошее на детей. Но замуж здесь, может быть, выйдет, или познакомится с толстовцами. Напиши тотчас. Дело спешное. Вчера вечером после обеда мы с Марусей и Олей ходили в Petit Sacconex. Возвращались при луне (с прав<ой> стор<оны>) и звездах вдвоем с Марусей (Оля уехала оттуда к Mme Zibelin петь в хор) и говорили о любви и дружбе. Причем я предлагала разрешение антагонизму <так!> якобы идеальной дружбы однополой и любви двуполой в дружбе двуполой, т. е. новая женщина должна дать не только любовь мущине, но дружбу в том идеальном смысле, в каком понимал ее Платон и Греки, и благодаря взаимного дополнения <так!> женщины и мущины не надо будет дополнять дружбу между мущинами античным содомитством и сафизмом между женщ<инами>. Т. е. я говорила, что дружба — это нравственное влечение полов, страсть — физическое. Любовь — соединное. И дружба между однополыми существами невозможна. Женщины могут только любить друг друга, особой нравственной жалостью, заботливостью, чем–то таким, но не дополняя, следовательно, не эгоистически и непоколебимо. Женщины идут рядом, женщина и мущина как в любви, так и в дружбе идут один в другом, ибо колесики зацепляются. Ну, баста — ничего не поймешь. Уходит день. Целую татату.

7 1/2 веч<ера>. Спешу, Дотя, почта отходит. Была у расклеенного дедушки. Прибежал ко мне и Костя. Он свою работку делал совсем один и по своему выбору и почину. Я пригласила Юл. Мих. поправиться к Марусе: она нехороша: так худа, что не может бандаж носить для почки оторвавшейся и нуждается в воздухе и покое1772. Она мне кажется очень хорошею девушкой, с большим характером и потому себя тяжело ищущей.

Целую, обожаю.

Лидия.

Маруся бежит на почту. Оказывается, есть 10 мин<ут>. Вот выписки газеты «Suisse»: «Dans le quatre pièces chantée par et.

…Mr Ostrega s’est révélé compositeur délicat. Il n’y a pas d’éxagération à dire qu’il nous a fait penser à Schumann par la mélancolie et la profondeur de ses chants et surtout par l’union très intime de sa musique avec le poème».

Journ<al> De Gen<ève> (главное) «ces remarquables compositions ont révélé au public un talent d’une réelle originalité et d’une grande profondeur»1773.

Целую Дотю.