Вторник 11 Марта. 8 веч<ера>. Cena.

Маруся у стола. Вера, дрянь, закопалась за уроками и потому будет трагедия: я отказалась молиться с ними, так как Лидия уже в постели. Лидия продолжает быть отвратительной кривлякой и подлой. Ах, когда она вырастет наконец и примет человеческий вид! Сегодня я позволила Hilda попить чай с детьми в 4 часа и поиграть с Лидией в саду, так кончилось таким кривлянием отчаянным нашей девченки, что Марусе пришлось ее за дерзость и ломания запереть в комнату на 1/4 часика, и тогда только она пришла в вид человеческий. Она вся в меня, и оттого я ненавижу ее. Я почти уверена, что я была гнусная ломака. Ведь ты никогда не кидался, как слюнявая собаченка, лизать всех встречных и не кривлялся в каких–то припадках сладострастия. Ах, как противна она! А может быть очень эстетичной девочкой. Вообще она тайна, которая будет раскрываться понемногу, но дружбы с нами вряд ли будет иметь, как остальные дети. Она вся в себе замкнута: это уж в тебя, и ненуждается ни в ком!Это уж ни в тебя, ни в меня. А впрочем, ничего о ней не знаю.

Дотя, как ты мне надоел Россидисом. 2 стран<ицы> и 4 строчки1726.

Ну, начинаю. «Феликс» был вчера очарователен. За обедом я посадила рядом с ним Miss Blackwell, его место там всегда возле Маруси против меня. У Miss Blackw<ell> была голубая кофточка, которую Феликс нашел éblouissante1727, отчего, чтобы быть достойной <так!> соседки, он занялся усиленно кручением своих длинных (длиннее твоих), но, Маруся говорит, тонких усов и всё охорашивался, поглядывая на нее. Когда же явилась треска, он принялся громко восклицать: «Oh! Ah! quel aromat! Oh!»1728, и подскакивал, и веял руками перед носом, Маруся говорит — длинным, но когда явился чеснок с салатом letuc1729, то он загудел от удовольствия и всё дурачился, поймал кусок чесноку на вилку и стал восклицать, умильно глядя на него нежно влюбленными глазами, Маруся говорит — выпученными. (Его наружность вот какова: Вера говорит — Орел, Маруся — кузнечик). Он восклицал: «Вот он, вот он, а.. а.. а вот он, милый!» А Оля говорит очень серьезно, даже строго: «Это совсем не он». Смущение Феликса: «Как не он.. кто же это?» — «Не знаю. Только не он». — «Вот оно всегда так! Toujours mystère1730! Но кто же ты, кто же ты?» Умильно чесноку: «Где же он?» — «Сегодня не будет его. Другой раз!». Феликс огорченно негодует. Мы разговариваем о Monté1731или чем–то другом, вдруг стоны гудят. Все глядят, опя<ть> Феликс с чесноком. Он теперь раскусил «милый белый кусочек!» и стонет: «Это был он! это был он!» и т. д. А после обеда мы пели. Я страшно трусила петь его вещи. Это очень страшно — петь самому автору. После пения вообще снова хохот, потому что Острога вновь испугался голубой блузы Miss Bl<ackwell> и, схватив камертон, принялся перед зеркалом в Hall завивать усы. Не кончался смех до 10 час<ов> 10 мин<ут>, когда всех гостей проводили к конке. И завтра на уроке музыки мы решили поставить перед Острогой Кристинины завивательные щипцы (купленные для бала), лампочку и складное трехликое зеркало, и, принеся ему обычный его чай (во время урока), Маруся наивно зажжет спирт и скажет: «Готово для завивки усов!» Ты видишь, какой он дитя, а уходя, он просил позволения летом приходить играть в разбойников и cache–cache1732. Он с Олей стукнулся лбами прошлы<м> летом, влетев под стол из сада и не зная, что она уже там спряталась! А вот тебе его родословная: Отец Литвин Молчковский после 63 года1733бежал через границу. Мать, княгиня Оболенская, бежала от мужа с ним и с одною дочерью Оболенского. На юге Франции тот принял вымышленное имя Острога. Они, конечно, не венчанные, и Феликс и сестра его — дети свободной любви. Девочки Феликса2у его сестры во Франции. Дети его покойн<ой> жены (вдовы) у Реклю1734. 4 страницы и 8 строчек исписаны.

Довольно.

Среда 12 Марта. Число моего колечка. 11 час<ов>. Hall. Дотя, к утру нашего anniversaire1735я получила чудное стихотворение от одного мальчика–паматита1736. Если бы это стихотворение принадлежало Дотику и подходило по стилю, я поместила бы его в сборник «Кормчие Звезды», после «Ночи в Пустыне». По идее, мне чудится, оно непосредственно касается «сияли древле звезды те же»1737. Верно ли я чую? Отзвук небес и пробуждение к <?> сознанию и всеобъятию супруги там при вести о Рождении, здесь при Смерти, Погребении и Воскресении Преображенной вселенной. Дионис в Солнце и Христос под Древом кипарисным. И тоска по разлуке в ожидании искупителя!

Как хорош язык, чисто и богато народный, и просто, и красота образов такая, что от нее одной можно плакать. Я читала Оле, и она сказала: «Это, должно быть, святой!» — и была поражена красотой и ясностью и сказала: «А много есть у В. И. — очень красиво звучит, но нельзя понять ясно значения».

9 час<ов> веч<ера>. Cena.

Дотя, вот так день неожиданностей. День визитов: была у Mrs. Last, та самая, к дочерям которой я «ревную» Острогу. Нас с ее старшей дочерью Евой познакомили у Mme Zibelin еще на том вечере. Она очень культурная, «умственная» особа, и симпатична, и как англичанка уже по существу не опасна в смысле навязчивости. А дочери ее кажутся мне премилыми, во всяком случае, старшая, очень серьезная девушка. Младшая немножко сумасшедшая, но весела и остроумна и обвораживает. Впрочем, сегодня я видела лишь мать, а о них говорю по прежним впечатлениям, когда еще не знакома лично была. После того пошла к Mrs. Strachan, чтобы по просьбе Веры и Miss Blackwell попытаться отложить представление на лето. Вере всего неделя вакаций, и она хочет иметь больше Сережу. Но Mrs. Str<achan> я не застала. Мальчик Strachan был так груб на репетиции у них, что Вера пришла совсем смущенная. Он называл ее «beastly ass»1738и кричал ей: «Hold your rotten jaw» (челюсть)1739. Я считаю нужным сделать ему строгое замечание. Не знаю, что из этого выйдет! От Mme Str<achan> прошла к Mme Zibelin, чтобы переговорить об Олиных уроках пения, и там пила чай и много говорила у <так!> Faure. Mme Zib<elin> друг Elisée Reclu и его дочери — покойной жены Остроги, и потому анархистка. Par principe1740она должна обожать Faur’a, но я довольно удачно подставила основательные ножки этому красавчику, и она сильно осадилась. Она мне сказала, что в 5 час. в Женеве читает лекцию господин, бывший 20 лет пастором и отложившийся от церкви ради свободной веры. Очень глубокий и честный человек, и хотя плохой оратор, но не читающий для массы, а для более культурных людей1741. Я решила идти, и даже ее соблазнила, несмотря на то, что был ее jour fixe1742. И она пошла со мной. Интересный conference1743человека глубоко религиозного, человека тонкого и деликатно скрупулёзного к своей душе, красивого человека, одним словом. Говорил о религии — по существу сознание de quelque chose de reςu et de la ferière17441745.

Потом говори<л> об евангелистах, их характере, и о Христе как о «Сыне Человеческом», в себе несущем идею человека как религиозного существа, purement réligieux1746, как призвание, как смысл жизни. Он говорил о Канте совершенно так, как я только что перед этим говорила о нем Mme Zibelin, т. е. что после него странно говорить с наглой уверенностью Faur’a о мире как объекте. Тепер<ь> Маруся на глупой лекции Villietty <sic!> о фресках думы женевской1747, Оля на уроке. Я долго болтала с Miss Black<well>, развивая в ней критику и свободу взглядов на воспитание и пр. Мы обе стояли всё время в кухне и наконец сели на кухонный стол. Она очень любит со мной поболтать, и я часто теперь делаю это, чтобы больше сдружиться с ней. Она славная девушка, но, как осторожно сказала Mrs. Last, «she is <a> typic<al> English girl»1748. Дотя, последние слова сегодня тебе: люблю, как любила 7 лет тому назад, но теперьзнаю,как люблю, тогда не могла еще измерить.

88‑й д<ень> м<ужества>. Четверг. 1/4 8 утра.

Здравствуй, Дотя — Татата! Бегала вниз в ванну, но еще из–за четверга Костя и Лиля запоздали, и я имею время послать тебе первый утренний привет. Солнышко глядит в открытое окно, и оно то же, что у маво даогово Доти. Целую. Бегу в ванну. Костя тихонько внизу лестницы зовет.

89‑й д<ень> м<ужества>. 14 Марта. 02. Пятница. Cena.

11 1/2 утра.

Дорогой Дотя, все длятся дни наши. В прошлом году мы1749были в Риме! Дотя, целую тебя нежно всего, моего всегда неизмеримого, всегда неизмеримого. Ах, Дотя, вот первый звонок, никогда этого не было: — всё утро пропало на…. романтические беседы 1) о Марусиной матери (страшно интересно)17502) о самой Петиаде и другихмозинданностях!17513) О Эрнестиаде, 4) о Константиниаде, вот загадка (конечно, не простой Шварсалониаде)1752. Чистая <?> беда, ибо результат сего — matinée gàchée1753. Утешаюсь тем, что этопервая.1 ч<ас> дня. Idem1754. Дотя, вот вчерашний день: утром пение и, главное, игра. Всё учу аккомпанемент «Erlkön<ig>»; хочу знать его à perfection1755. Разучивала еще Schubert’a «Das Meer»17561757. Очень красиво. Напиши, что еще для тебя приготовить Schubert’a или Schuman<n>’a. После завтрака писала письмо Сереже и потом роман. Работала так усердно, что не оторвалась даже для словечка тебе, татата… А писала: «Чиччо и ежа, Чиччо и черепаху». Ах, как Чиччо хорош, я влюблена. В 5.20 приехал неизбежный Острога. (Маруся только <что> прибегала всю дорогу наверх, только чтобы поцеловать меня перед отъездом на лекцию.) Маруся предложила ему щипцы и зеркало, но он был довольно холоден к ее шутке. И передал мне несколько листов музыкальной рукописи. Оказалось, это «Une jeune fille parle!»1758. Он долго дума<л> о ней и написал в два дня. Он сам тотчас сыграл ее и пропел мелодию. Вещь написана voll Stimmung1759и нюансов. Очень мне напоминает по духу Schubert’a, но притомего,т. е. Остроги. Весь дух его музыки совершенно оригинален и très prononcé1760, т<ак> что его можно всегда узнать. Особенно хорош припев: «Dieu ai pi–ti–é de mon àme!»1761Он был очень нервен и взволнован вчера, не мог долго начать урока. Всё говорил. Он только что показывал романс своему учителю гармонии и Lacroize1762(кажетс<я>), и тот был очень им доволен. Болтал он без конца, о том, как он писал, о том, как вышла каждая нота в гармонии и т. д., и еще говорил, что, сам не зная, он как–то делает странные неправильности в своих сочетаниях музыкальных и что компетентные люди от<к>рывали у него не раз греческую гамму вместо европейской. Я ему сказала, что ты пишешь вещь с хором и Алекс<андра> Вас<ильевна> посоветовала Legrand1763написать тебе музыку, — я же мечтала, что Фел<икс> В<алерианович> напишет. На это он сказал, что для этого еще должен учиться. Что писать на древнегреческий хор страшно трудно, хотя и заманчиво. Вообще его отношение очень осторожное и как бы святое к греческой трагедии мне понравилось. Кроме того, он говорил о своей тупости практической и том, что по je ne sais quoi1764не печатал, когда мог бы, в журнале, что не показывал вовремя кому надо. Словом, очень сходен с тобою. Он еще был взволнован, потому что хотел мне показать отзыв о нем из «Journ<al> de Genève», где заведует музык<альным> отделом директор консерватории, и Стёпа уже утром его поздравил: «С чем?» — спрашивает Острога. «С ординарной профессурой» — «Что такое?» — «В “J<oumal> de Gen<ève>” о тебе хлалебная <так!> критика!» — Вот наш Феликс и взволновался, да то <так!> того, что руки как лед, и стал болтлив, как совсем не в его обычае, потому что он страшно сдержан лично personellement1765при всей шутливости. А здесь даже курить попросил, и всё двигался по hall и говорил. Я первая слышала помимо <?> профессора его романс, и он мне сказал: «Je suis très heureux que la romance vous a plue!»1766Я сказала: «Ah oui elle m’a plue et je croix que je l’aimera encore plus quand je saurais la chanter!»1767Он мне оставил рукопись до понедельника, хотя она в brouillon1768и без дубликата. Он говорит: «Надо, чтобы онаотстоялась(его словапо–русски),тогда я кое–что переделаю в аккомпанементе». Очень уж красив аккомпанемент. Так музыкально, и сердце стесняется.

Да, кстати, Дотя. Он не крещен вовсе, и Μ. относится к его настоящей фамилии1769, и по–польски он не знает, и с Поляками не знаком почти, и вообще он не человек жизни и не человек теории. Оттого с ним говорить ни о чем нельзя «интересно», а можно только сердечно или шутливо. Это человек «импульсов, а не рефлексов», и прост как дитя, и достаточно «дитя», чтобы быть артистом. Enfin1770— я думаю, не привезти ли мне его в Грецию: ему будет полезно, и здесь по нашему возвращению мне его будет заменять поэт–идеалист — Россидис. Кстати, Дотя, я всем сердцем сочувствую Россидису, но, дитя, предупреждаю тебя не увлечься через край, как я чуть не увлеклась проэктом с. Франциска <так!>. Слишком дорог балланс <так!> правильный семейной нашей жизни, чтобы рисковать такими неожиданными нововведениями. Я теперь всё поняла хорошо и ясно о том, что нам надо. Вера женщиной становится. Она будет спать с Лидией в большой комнате и иметь свой стол и уют и вместе присмотр за Лидией некоторый. Костя с Сережей.Две прислуги(непременнопростые прислуги)будут иметь свои мансарды и больше места в доме ни матерьяльно ни нравственно нет. Когда долго не был в семье, то, я сама знаю, не так ясно судишь о ее нуждах. Словом, ничего не решай до меня, вот что я прошу.

Теперь еще дело: прошу твоего решения: надо ли предлагать открывающуюся ваканциюАнюте1771.Спрашиваю исключительно потому, что ты еще летом говорил, что такова наша обязанность перед нею. Сама же, ты знаешь, смертельно боюсь Анюты, из–за которой так много страдала и влияние которой вряд ли хорошее на детей. Но замуж здесь, может быть, выйдет, или познакомится с толстовцами. Напиши тотчас. Дело спешное. Вчера вечером после обеда мы с Марусей и Олей ходили в Petit Sacconex. Возвращались при луне (с прав<ой> стор<оны>) и звездах вдвоем с Марусей (Оля уехала оттуда к Mme Zibelin петь в хор) и говорили о любви и дружбе. Причем я предлагала разрешение антагонизму <так!> якобы идеальной дружбы однополой и любви двуполой в дружбе двуполой, т. е. новая женщина должна дать не только любовь мущине, нодружбув том идеальном смысле, в каком понимал ее Платон и Греки, и благодаря взаимногодополнения<так!> женщины и мущины не надо будет дополнять дружбу между мущинами античным содомитством и сафизмом между женщ<инами>. Т. е. я говорила, что дружба — это нравственное влечение полов, страсть — физическое. Любовь — соединное. И дружба между однополыми существами невозможна. Женщины могут тольколюбитьдруг друга, особой нравственной жалостью, заботливостью, чем–то таким, но не дополняя, следовательно, не эгоистически и непоколебимо. Женщины идут рядом, женщина и мущина как в любви, так и в дружбе идут один в другом, ибо колесики зацепляются. Ну, баста — ничего не поймешь. Уходит день. Целую татату.

7 1/2 веч<ера>. Спешу, Дотя, почта отходит. Была у расклеенного дедушки. Прибежал ко мне и Костя. Он свою работку делал совсем один и по своему выбору и почину. Я пригласила Юл. Мих. поправиться к Марусе: она нехороша: так худа, что не может бандаж носить для почки оторвавшейся и нуждается в воздухе и покое1772. Она мне кажется очень хорошею девушкой, с большим характером и потому себя тяжело ищущей.

Целую, обожаю.

Лидия.

Маруся бежит на почту. Оказывается, есть 10 мин<ут>. Вот выписки газеты «Suisse»: «Dans le quatre pièces chantée par et.

…Mr Ostrega s’est révélé compositeur délicat. Il n’y a pas d’éxagération à dire qu’il nous a fait penser à Schumann par la mélancolie et la profondeur de ses chants et surtout par l’union très intime de sa musique avec le poème».

Journ<al> De Gen<ève>(главное) «ces remarquables compositions ont révélé au public un talent d’une réelle originalité et d’une grande profondeur»1773.

Целую Дотю.