Дотя, Tàтara, вот 107‑й д<ень> м<ужества>. 10 3/4 веч<ера>, постелька. Маруся лежит на моей постели без задних ног. Я это ненавижу. Обыкновенно вылягиваю <так!> ее читать мне или Буренина, или Бобб, или Гончарова («Обрыв»), пока я плету волосы, но сегодня все понукания и угрозы были тщетны. Дело в том, что детские передвижения утомили ее: они очень много «двигались» сегодня, потом пришел Кузьма. Человек он прелестный <?>. В 10 протурили его, т. е. сказали: «Вот скоро последний поезд». Потом: «Вот поезд подходит». Он и ушел. А пока был, то давал полезные советы по саду, взял семена Афинских арбузов (помнишь?), обещал Козленка, игра<л> в футболь. Я же писала роман. И вообще с ним не стесняюсь. Кормлю, приласкаем его, и он, бедняжка, рад. Сияет. Но теперь хочу спать. День был полный, длинный: играла, писала, жила и дышала истинно летним теплом. Ляжки <?> свербят. О ужас, Маруся всхрапнула, хотя уверяет, когда была моментально согнана <?> с удобного положения, что сочиняла тебе письмо.Заметь это и сообщи, каково письмо2075.До завтра!

108‑й д<ень> м<ужества>. Cena. 12 ч<асов> 25 мин<ут>. За 5 минут до 2-ого звонка к обеду. Дотя, утром еще в постели 1-ое письмо запоздавшее от Четверга, с его бессонницей и изумительными кошмаристыми построениями2076. Дотя, матери нет у меня больше. Есть призрак ее, таинственная развалина, мучительная и мрачная, того, чтобылоона.Последнеечеловеческое было по милости <?> Господа взято нами в позапрошлую осень. И довольно. Надо уметь сказать: довольно. В этом ум и равновесие души здоровой. В этом и здоровая и умная самоохрана.К матери больше я не поеду.Будь спокоен в этом отношении:я знаю.Сборник! смешно говорить о том, как мало он нуждаетсяв тебе. Во мнеон нуждается. И я давно разумно сказала себе: Молчи, нетерпеливое сердце. Будет день, придет своей верной, неизбежной чередой, если на то Божья воля, когда ты соединишься вновь сзаболевшимодиночеством другом, и тогда сборник будет тотчас напечатан! Я ждусебя.Больше ничего.. Обед…

109‑й д<ень> м<ужества>.

Дотя, 3 часа дня. Cena. Вчера не окончила ответ на твое письмо: день был так полон. Но его опишу после. Раньше окончание: прежде разное: Тетушке я сама решила непременно ответить к 1‑ому. Я была глубоко тронута ее письмом и никогда не ожидала его. Ее ласка мне бесконечно дорога. Затем о Фотини: кто тебе стряпает? Костя? Как хорошо, что ты за него заступился. Но как бесконечно тоскливо известие о ее болезни. Верно, та жизнерадостность была лишь признаком болезни. Помню, иной раз мне она казалась неестественной. Тяжко тебе тебе <так!> присутствовать при ее dépérissement2077. И ты так жарко относишься к людским мукам и радостям! Я рада, что ты скоро уезжаешь. Ну, о мытье волос: самое лучшее shampoo2078, но раз этого нет, то соды щепотка довольно большая на литр — и если не скупятся, то глицерина влить ложки две чайных — и мылить в этом голову.

Дальше: итак, в Петербург для матери мне ехать, по–моему, незачем. Остается вопрос о Сережином языке и о необходимости родины и т. п. для детей. 1) язык в нашей семье богато процветает. Вчера и сегодня по 2 часа читала им «Недоросля», итак, и литература, и обиходный язык есть. Но — 2) в Россию надо всем, только не на 6 недель, и не в это лето, когда Бог дает впервые пожить полно своим домом, садом, плодами и уютом. А позже: через год или два уже всею семьей и заранее сговорившись с Пэтоном о пропуске двух термов. На лето и зиму вРоссию,на волгу <так!> или Оку (где Маруся хорошо знает) или в Московскую губ. Но пока еще менять не надо ничего. И вообще много и глубоко надо об этом подумать. Отцатакоставить нельзя. Надоорганизоватьраньше его переселение в город или что–либо еще. Теперь вопрос Марусин. Она сама тебе ответила о своем решении остаться for better & for worse2079с нами. И в Россию хочет ехать с нами, а не одна на holiday2080, как гувернантка. Ну, подкатили к Греции. Будь же спокоен, а не до болезненности нервен в этом вопросе, Дотя! В Грецию мне страстно хочется и вместе с тем не хочется. Но я хочу вопрос решать спокойно, и прежде всего ne pas presser d’aucune manière2081. Вот одно ясно: если ты не приедешь сам сюдатотчас2082после Inselreise2083,то ясно, что я еду к тебе, ибо не могу и на единый день без железной необходимостипродлитьразлуку. Этого и во сне я не видела. Значит, к чему же волноваться. Ни на один час не уменьшить данного нам судьбою срока совместной жизни. Вот и всё, что будем помнить. А остальное надо обсудить спокойно. 1) Гревс приедет либо нет. 2) Если и приедет, надо помнить, что онмимоБерлина проехал, не остановившись для свидания с тобою, и будучи в Париже заходил к тебе1 раз.а в Петербурге виделся 2 раза, и то потому, что ты к нему ходил. Из этого вывожу: для него не стоит ничем жертвовать. Дальше: жертва ли оставаться нам обоим лето в Греции.Июньииюль оченьжарки, и гора наша будет недоступна. Вот на этот вопрос надо ответить, спокойно поразмыслив: 1) malaria. 2) оспа? (я боюсь оспы: я к нейоченьсклонна) 3) жара, при которой мыне моглидвигаться в прошлый Июнь и Июль. 4) вероятная необходимость менять квартиры из–за а) жары, b) болезни Фотини. А менять квартиру: отрава жизни.

110‑й д<ень> м<ужества>. 7 3/4 утра. Письмен<ный> стол. Светелка. Одета и из ванны. У открытого окна. Давно печи не топят. Давно все окна настежь. Первый соловей пел на заре. Птичий щебет полнит воздух. Тепло веет по лицу из окна вместе с силою весны. Небо мягко, светло облачное. Весенняя теплая восточная <?> сырость. У отца персики в полном цвету. У нас зачинаются. Нежно розовеют. Привет Доти! Иду к брэкфасту, где ждет Сережа. Остальные в школе. Вакациям конец. Даю Сереже сегодня «Обломова».

6 1/2. Звонок 2‑й к ужину. Но одно слово, и опять о приезде. Вечер. Тишина. Соловей. Налево вдали долина синеет, как море, и над нею голубой пар, и дальше лиловы<й> мыс <?>. А перед глазами заслоняют зеленый горизонт гряды пурпурных высот с идеальными снегами тлеющими, зовущими мучительно к себе. И пурпуров Салев, который я полюбила оттого, что он говорит мне о Гимете. Тишина, и соловей, и наш персик зацвел густо–розовый. Иду вниз.

7.40 Cena

Дотя, безумная я. Вообразила, что сегодня Четверг. После ужина побежала в сад и принялись бегать «в охоту» Сережа, Костя и я (Вера кончала уроки). Сережа был вне себя от восторга и всё повторял: «Мама, отчего ты такая веселая? Мама, отчего ты такая веселая?» Игра была восхитительная. Прямо бешено весело. Большой футбольный мяч был пулею, и мы стреляли друг в друга. Днем же: всё утро писала роман. После завтрака училась на велосипеде (бедный Дотя. C’est fait2084), потом играла на рояле «Erlkönig» (почти вполне знаю) и «Ah, um deine feuchten»2085, и «Жизнь за Царя»2086. И урок Оле давала (Арию Вани «Ты не плачь»2087), потом принялась писать письмо Mrs. Tupper. Потом тебе описывать природу. Дура, совсем забыла, что сегодня пятница. Но знай же, Дотя. Полна жизнь здесь. Мой же день всегда слишком короток для всех бесчисленных дел всегда первой для меня важности, которые надо переделать. И поддерживает меня во всем и всегда одна мысль: всё для тебя, потому, верно, так обожаю переписывать «Шум», чтобы ты мог читать сам мне громко, и учить музыку, чтобы тебе петь. Мое сокровище, и на сад, и на детей, и на дол гляжу глазами корыстными, всё думая о тебе, всё примеряя к тебе. Сережа — дитя. И я счастлива. Вчера играла до упоения на овраге в охоту, и обсуждали устройство политическое Марса, где в колониях эта охота производится. Но что плохо, так это две вещи: 1) одурение, т. е. английская спячка ума. Этому, вероятно, содействуют именно их проповеди и конференции. 2) обуржуазение. Но мальчик хороший. Дотинька, надо кончать. Почта уходит. Целую. Обожаю. Приеду радостно в Грецию, если найдешь лучше.

Твоя Лидия.