День 96. 20/7 Марта Чете. 9 ч. веч.

Радость—Лидия! Днесветлая луна озаряет мою долину. Получил письмецо. От Маруси 4 странички, от тебя — одна, да и то еще с пробелом, да еще почти все по–французски, да еще наполовину о женевской архитектуре1834! И с чего это ты так вдруг взлюбила этот город, который я давно, но тщетно рекомендовал твоему благосклонному вниманию? И язык, который ты не переносила в моей беседе? Лаконизм странички оставляет даже сомнение, кто кому подарил браслет — ты Марусе, или она тебе. Кажется, последнее… Вот впечатления дня. Утром лекция Вильгельма (с рядом новых лиц); он дал мне читать два камня, так что читал я один. Потом, после завтрака, грелся в саду Заппиона1835. Потом шатался за Дерпфельдом по окрестностям пресловутой ’Αγορά1836. Сделал мимоходом даже открытие (шучу!): нашел святилище Сераписа στοά Άδριανού1837между фонтанов, на основании надписи, мною замеченной; но Дерпфельд не поверил, говоря, что надписи попадают часто в чужие места; между тем аналогия виллы Адриана1838, где святилище Сераписа было, помнится, соединено с Wasseranlagen1839, в подражание египетскому Канопу1840, — говорит в мою пользу. Но он не вник, как следует, да и мне незачем в это вникать.

Опять беседовал с своей знакомой по путешествию в Пирей, графиней Капнист1841, наполовину гречанкой, наполовину москвичкой, — и был приглашен прийти к ней и ее матери, — так что неожиданный визит обязателен. Зайдя на Стадии выпить пива, видел журнал «Le Théàtre», из которого получил представление о «Noces de Corinthe» и наружности А. Франса1842, а также узнал о новой пьесе — трагедии — Бьернсона, где демоническая Lydia лечит музыкой и убивает взглядом!1843Не мешает тебе прочесть (м<ожет> б<ыть> есть у Reclam1844?), — ради современности и изображения художников, музыкантов. Дома — Россидис! Он сообщил, что «Парнасом»1845назначена премия в 200 др<ахм> за одноактную комедию патриотическую или оду в 60 стихов maximum (о Македонии — начиная с Алекс<андра> Македонского>!). Ему очень хочется написать то или другое. Для вдохновения взял у меня Пиндара! Ну, разве не милый юноша? Я ему дал идею для оды: древние Греки не признавали Македонян Греками, а варварами; итак, справедливо, чтобы Греки предоставили претензии на Македонию варварам–славянам. Не подходит ему, жаль, хорошая идея! Сегодня (со вчераш<него> вечера) я ношусь с некоторым литератур<ным> замыслом1846, но ты убийственно иронически относишься к моим «замыслам» — и мужества нет сказать. Да и нечего собственно сказать–то: так расплывчато что–то мерещится, а из головы не выходит. Это как с «Ассаоном» недавно… До свидания, любимая Радость, до завтра!

PS. Ангел вчера и сегодня — «темный Ангел»: ужасно мрачен. Драма у них семейная, что ли? Он так хотел ребенка, и теперь злобится на жену? — Теперь будет застой [в лекциях] в моей академической жизни. Дерпф<ельд> уезжает опять на Левкаду на 2 недели, после чего покажет Элевзин1847. Вильгельм уезжает в Спарту. Шрадер кончил. Некоторые присоединяются к Вильгельму, некоторые едут в Малую Азию. Последнее меня немного соблазнило; но я не знаю хорошо, кто и как едет, и неохота приставать к чужой компании, — да и дорого, пожалуй, обойдется. — Сегодня предо мной твойтомныйпортрет. Как хотелось бы, чтобы ты была сама здесь, вместо твоих прекрасных портретов. И замысел мой мы бы сразу обработали вместе.

День 97, Пятница, в ожидании ужина

Сегодня у меня отчаянный насморк, вчера начавшийся. Сижу дома; но это не из–за насморка. Je rumine le sujet d’hier1848; не знаю, серьезно это или нет. — Марусенька наша хороша — не прав ли я в моем стишке об ее воскрес<ном> праздновании? — в субботу вечером возжигает лампады и, конечно, сообщает об этом нарочито; а в воскресенье,в 3 часа,принимается за — порнографию! «Сейчас начну читать запрещенную вами книгу — не сердитесь, В<ячеслав>! — Huysmans’a1849, причем по поводу ее держала с Л<идией> пари, что меня ничем не ‒ ‒ ‒» (не дописано; «удивишь после ‒ ‒ ‒» предполагаю я, тоже с умолчанием1850). A la bonne heure, ma chère1851: только мне–то зачем знать, когда она ходит в — ?

8 3/4 веч.

Получил письмецо1852. Жизнь остроумнее самого гениального юмориста: «MmeSchw<arsalon> во Флоренции, певица, готовящаяся к дебюту» — что–то прямо невероятное в этом отношении!.. А, впрочем, м<ожет> б<ыть> она, тоже, очень несчастлива, бедная «MmeSchw<arsalon> вторая», как говорят в театрах… В pendant1853к изречению твоей старушки о твоем сбежавшем муже сообщу свою встречу с Итальянкой (наводившей меня на [криминальные>] уголовные замыслы): Καλή ’σπερα ’ς1854. — Come sta sua moglie? Quando verrà. — Εύχαριστώ. In due mesi. — In due mesi? è molto bella sua moglie! — Grazie. — Molto! — Lei è molto gentile. — Ma dico la verità, che è molto bella! — Grazie tante, e buona sera!1855— Что тебе говорил «Ф. В. О.»1856— как выражается упрямая в своей косности, как пристяжная лошадь, Маруся — что говорил, когда волновался по поводу твоего предложения — ты так и не дописала. Известен только результат: «пакт дружбы». Отчего такое слово, навевающее представление о подписи кровью? Ревность мою возбуждает la pointe d’ail1857как символ Пакта. Чеснок принадлежит кнашиматрибутам! И притом опасная аналогия: кто–то начал с оливкового масла — et ςа eut une grande portée…1858A что за «упадочный» эстетизм у вас там, на экзотической вилле! Даже «les Fenouilles»1859не имеют своего запаха и вида, и Марусе представляются «шершавыми махровыми хризантемами», для тебя же пахнут какими–то духами «Trèfle incarnai»… Но ведь это уничтожающая критика для автора «Fenouilles».

Целую. Люблю. Твой Вяч.

Р. S. Сережа пишет, что «наслаждался» в match1860, что скучает за «Discours de la méthode» Декарта1861, что переводит немецкие «исторьетки разных маленьких (?)1862писателей начиная с 12‑го столетия», что ему нужны греч<еские> марки для одного товарища и для размена, потому что он, Сережа, «не хочет пропустить своего chance (?)* и накопиться1863(??!)»; наконец, что может выехать 27 Марта! — Сегодня ты en face красавица!

В.