День 75. Четверг, 27/14 II.

Радость—Лиля, 75 дней означают половину предполагаемой продолжительности нашей разлуки, — о чем я только что сообщал Фотини, с которой вел продолжительную дружественную беседу по окончании своего урока. Пришла ваша милая картолина из табачной лавочки, скрепленная красноречивыми подписями1518. Мой учитель–агорья, с которым мы опять трудились над Мольером, — он не понимает очень многих французских выражений, и ему приходится их, как [придется] бы то ни было, объяснять — сообщил мне, что в вечерней газете есть известие о смерти Толстого, но этот факт будто бы 3 уже дня скрывается — русскими — властями; а в утренней газете говорилось только, что в Петербурге студенты, прислухео смерти Т<олстого>, ворвались в «собор Свят<ого> Синода»1519. Кириакос Россидис (имя агорьи) рассказывает, будто монахи стреляли в студентов и убили трех. Впрочем, все эти сообщения имеют для вас разве только интерес [возможного] варианта к повествованию швейцарских газет. Мой Кириачок кончает в Эголе1520гимназию и будет учиться в Университете правам, чтобы оказаться потом адвокатом на своей и Афродиты родине — Кипре1521. Фотини уверяет, что я произношу лучше Киприота, но она не очень сочувствует моим урокам у агорьи, которого здесь никто очень–то не любит (хотя и хвалят), п<отому> ч<то> он чужой, не родственник — о, странная обособленность и животная замкнутость людей! Мне же его произношение вовсе не важно, потому что не произношению я учусь и не его перенимаю, ухо мое всегда открыто и независимо, а учусь фразеологии и свободной речи. Юноша мне дорог тем, что юноша, и учащийся юноша, моего поля ягода, малознающий и, кажется, еще малоразвитой, — не по своей вине, — но интересующийся Божьим миром, стремящийся к свету, — эрос у меня к мыслящим юношам! Я еще не довольно расследовал его, но он уже сообщил, что юридич<еский> факультет (не понимаю, к чему приведет знание греческих законов на англо–турецком Кипре1522?) избирает как более легкий, на родине же юристов мало, и хочет на досуге заниматься сам по себе «филологией»: [еще] не знаю, в каком смысле «филологией», — думаю, в смысле «литературы», писать что–то хочет? Однако я наполняю целые страницы своим [новым] эросом, и ты мне опять напишешь о широте жизни, уже с другой точки зрения… Сегодня утро было посвящено лекции Вильгельма. Завтракал дома. В 4 ч<аса> пошел в Институт и вернулся в 6. Карнавальные сцены на улицах: верблюды, настоящие и искусственные, окруженные масками; мачты с канатами, вокруг которых [пляшут и] танцуют маски. Есть здесь как будто отзвук античных Дионисий месяца Антестериона (Февраля). Женская [атласная] красная маска с черной козлиной бородой на красном атласном домино производит, как хочешь, при музыке и ритмическом движении танца, вакхическое впечатление. Что в маске, между проч<им>, настраивает зрителя дионисически — это ее серьезность (воздействие неподвижности лица) в движении и весельи и взгляд прямо в душу (следствие утраты индивидуальных черт), говорящий «ведь и ты то же, что я, в своей маске, и ты носишь свою индивидуальную маску только для того, чтобы на нашем общем маскараде было пестро и странно». Недаром дети боятся масок и вместе любят их: в них что–то страшное и торжественное — среди всего веселья и смеха; здесь, друг в друга переряженные, друг друга, играючи, обманывают — Жизнь и Смерть. Ибо мы с тобой правильно сознали, что надевший маску умер, и уже не он, а демон. Маскарад — демоническоеДаСмерти в Жизни, и Жизни в Смерти. В маске что–то антихристианское, не по истории и атавизму чувства только, [которое не забыло языческого происхожд<ения>] но и по внутренней сущности ее и скрытой символике. И опять старинное противоречие: гармония дионисического орфизма и христианства с одной стороны, историческая вражда между христианством и дионисической стихией — с другой… Мудрый Эдип, разреши!1523—

Дикая, но кажется верная, зрелая <?> мысль: «Ниобея» должна иметь продолжение, послесловие — δράμα σατυρικόν1524, как и античные трагедии, глубокий эпилог и финал — в éruption, déchaìnement1525низшей хаотической стихии дионисизма — маски, и прыжки сатиров, и смех с его диссонансами…1526

День 76. 28/15 II. 10 1/2 веч.

Вот уже и последний день Февраля, Радость милая!.. Поздно — жду, не принесет ли Ангел письмеца; но не идет что–то. Ложусь сейчас спать. М<ожет> б<ыть>, опять у него заседание на всю ночь. Утром был в Институте, потом дома, — опять Орфики, вечером урок новогреческий. Смерть Толстого оказалась выдумкой, как я и предполагал. Студенты будто бы однако не верят, что он жив, стреляли в митрополита; в собор не ворвались — помешало войско. Я думаю, все это неточно. Радость свою целую, как желаю и как люблю. Orasempre.