11-ый день 25/12XII.

9 ч<асов> веч<ера>.

Любимая Радость! Ожидания мои обмануты. Письма, другого, от тебя нет; нет письма ни от Сережи (что понятно), ни из Женевы (что свидетельствует уже о некотором обычном маленьком предательстве некоторой особы, премилой, впрочем, и о друзьях пренежно заботливой). Отчего от тебя нет другого письма из Неаполя, не понимаю298. В Институте я, как уже писал, не был, по случаю европейского Рождества. Как–то вы его справили? Имели ли плумпуддинг299? Здесь сегодня сводный праздник: праздник иностранцев, рожденье короля и — что Греки справляют особенно — праздник св. Спиридония. По этой последней причине Леонардо клевал носом и жаловался на последствия вчерашней ночи и выпитого πολύ κρασί300; чем между прочим, извинял свою неисправность перед тобой — письма опять не было. Праздновали Греки, но не праздновала Фотини?. Πόλεμος301был ужасен, и весь день, без перерыва раздавались слова, мною сообщенные, так что я мог наконец явственно разобрать, что не πατέρας302восклицает она, a τό τέρας303(чудовище), и δρομοκαλόγηρος304(буквально: Wegemönch, уличный монах, бродяга), а не так, как я написал и объяснил. А он, монах, — красивый молодой человек, блондин — встретился сегодня со мной как раз и, раскланиваясь, имел улыбку, говорившую: «Ты, мол, все знаешь». И я действительно все узнал, потому что, конечно, был привлечен к хору друзей Фотини, сонегодующих на чудовище ’Ιούδαν, προδότην, κακοΰργον305; оказалось, — что я уже подозревал и сам, и на что наводят мои соображения в утреннем письме, — оказалось… что προδότης306, долженствовавший быть повешенным у нашей двери, и есть живущий в нашем доме красивый δρομοκαλόγηρος307. Понятно, что он «ϰαϰός»308, понятно, что «διάβολος»309310. Итак, порох был готов, нужна была искра. Чисто ссора между Ив<аном> Ив<ановичем> и Ив<аном> Никифоровичем311. Сегодня утром он сбросил вниз белье, повешенное Фотини на верхней террасе — и, очевидно, препятствовавшее Предателю любоваться свободно видом на Гимет, что и возбудило утром ее крайнее негодование. Но кто может описать неимоверное исступление ее гнева, когда пополудни Предатель повторил то же деяние и опять сбросил белье с верхней террасы на двор… Мое перо бессильно описать сцены такого пафоса312!.. — Результат, что Προδότης — θά φύγη313. Фотини сказала: «'О δρομοϰαλόγηρος νά φύγη άπεδώ, όρίστε, — ’στό μοναστήρι ’»314, — прибавляла она в виде доброго увещания, — и он θά φύγη315… Я коснулся осторожно его притязаний на честь стать ее зятем и вопроса об отношении της Δεσποινίδος316к прекрасному Искариоту. Тогда Фотини (с сердитой улыбкой) образовала формы женского рода от слов δρομοκαλόγηρος, προδότης и ’Ιησουίτης317(против правил грамматики) и заявила, что это — она, Деспинида318, дочь ее, — такая же, как он. И когда я спросил определеннее, нравится ли [ей] Деспиниде чудовище, ответила: «Na, nа, nа, nа319». И к этому оракулу прибавила еще: «Если замужем (ύπανδρευμένη320), хорошо»… Интерпретировать все это не берусь и не смею… Фотини лицом напоминает немного Александру Васильевну, когда входит в искреннее бешенство и вместе (как свойственно сангвиникам) рисуется и прихорашивается и немного играет роль бурного негодования перед зрителями… Но я–то какую эпопею написал о «гневе» Фотини!321

Ты, наверное, ворчишь на наполнение письма излишним балластом, главное — многоречивым; но писать другого нечего. Мои занятия были терпеливым записыванием выдержек, и вся внутренняя жизнь моя была в моих эксцерптах322и — в обманувшем меня ожидании писем. А в темном подвале души вздыхала и ворочалась бессонная тоскливость и истома разлуки.

12-ый день, утром. Четверг 26/13 XII.

Спешу в Музей. Погода солнечная. Все время тепло. Настроение тяжелое и притом вялое. Малокровие, должно быть. Нога вчера опять сильно распухла после улучшения последнего времени. И — спячка.

День 12

9 часов вечера.

Ангел принес твое письмо из Марселя, Марусино (жаль, что вчера ее помянул лихом) и Гольштейна. Получил он их вечером. Ничего не понимаю…

Сначала я прочел Гольштейна письмо, потом Марусино, — и наконец, волнуясь, решился открыть твое. Жутко было как–то открыть его. И вовсе не потому, что я боялся дурных вестей. Ведь письмо было из Марселя и давнишнее, а я уже из Женевы имел успокоительную телеграмму. Но страх и жуткое, щемящее чувство эти — те же, как если я тебя тоскливо жду и вот сейчас должен увидеться или если вижу приближающийся поезд, с которым ты должна приехать… Что это такое, я не знаю; это ощущение загадочное, его природа таинственная…

Сердце все время сжималось, пока читал, и когда кончил, почувствовал острую боль: как будто ты была все время, пока я читал, со мною и все говорила мне что–то нежное и очень скорбное, и вдруг тебя опять нет, опять разлука…

Очень тяжко нам быть не вместе.

Вл<адимир> Августович пишет, только что получив твое письмо и в то время как «Сережа, только что приехавший, сидит за завтракомсАл<ександрой> В<асильевн>ой», медицинские наставления. Отекание ноги «в порядке вещей: тромбоз вены никогда быстро не изглаживается». Советует носить — для тепла — нетугой фланелевый бинт и о нем пишет подробно. «Растираний и лекарств употреблять не советую. Внутрь также не надобно принимать ни мышьяка и никаких вообще медикаментов. Ваши лекарства — это хорошая пища, воздух, избегание всякого переутомления». Против «разрыхления десен» — полосканье, сначала водой, потом раствором полуторно–хлористого железа. И все.

«Стояние и сидение без приподнятия больной ноги вреднее умеренной ходьбы». Сидеть велит кладя ногу на табурет.

Фотинй тоже очень заботится о моем здоровьи, питании и пр. Говорит, что тебе обязана дать отчет. Сегодня опять спрашивала твой портрет, при кофе: τι ϰάμνετε323? Она, хоть и дышит все еще гневом и без устали раскатывает δρομοϰαλόγηρος <так!>324, но на свой πόλεμος325смотрит ужесоттенком юмора. Велела мне описать тебе войну; и когда я показал ей первый листик этого письма с выписанными в нем обильными «полемическими» эпитетами, смеха было у Фотинй и Родофеи довольно.

На лекцию Вильгельма я шел сегодня, как ты любишь, через пинету, а потом по более короткому и удобному спуску к церкви, чем какой мы избрали тогда. Погода была хорошая; во время лекции (надворе Музея) пришлось снять от жары плащ. Возвращался я из музея с Dr. Kolbe326, который мне сообщал разные интересные вещи. Оказалось, что я пропустил одно заседание ([именно] бывшее еще при тебе): о нем не было объявления в предположении, что все знают об институтских середах (один раз в две недели). Дерпфельд на нем сообщал о своих новых раскопках в Пергамоне. Но Кольбе был там (в Малой Азии) с ним, и рассказал мне все существенное и кое–что несущественное327. Елка для немецких детей только сегодня; поэтому, думаю лучше и завтра не идти в библиотеку. Вильгельм продолжает быть очаровательным. Англичане все же комичны и сами это знают, п<отому> ч<то> смеются над своими товарищами. «Werden Sie vielleicht die Güte haben, das zu lesen?»328— говорит Вильгельм сидящей напротив него Англичанке. «Н–я–а-о-у!» (= No329) — неожиданно раздается певучий ответ. «Nicht?»330— весело изумляется В<ильгельм> — общая веселость. Тогда за дело принимается ее сосед. «Two iotas… алфа… дэлта… space…»331«Zwischenraum»332, переводит Вильгельм. А есть англичанка, которая, кажется, хорошо знает по–гречески.

Как мне больно, что тебе пришлось пачкаться на французском пароходишке прикосновением к «столь близкому нам по умственной культуре»333племени, так отборно представленному.

Не нужно быть простодушным и начинать с хороших предположений и с участия.

Свидание твое с Ernesto мне очень не понравилось. Я хочу сказать: то, как тебя приняли, и то, что и как он говорил. Он мне внушает решительное недоверие. Человек он по характеру холодный, расчетливый, жесткий (мне хочется лучше сказать: жестокий). Отношение его к невесте — невозможное. Он ничему не верит, подозревает всякого рода хитросплетения,знает,что она у нас, и — хладнокровно (по–кошачьи) выжидает. О любви его к О<ле> не может быть и речи. «Для меня так это ясно, как простая гамма»334.

Итак, Радость, ты видишь, что я работаю и креплюсь. Работай и крепись и ты. Как я жду следующего — женевского — письма! Оно, быть может, покажет мне, как ты почувствуешь себя дома. И если будет очень тяжко, жутко, — не будем себя мучить! Иду спать, Диля. Бог с тобой!

Только что Ангел подал мне счет. Он хочет брать с меня по 2,50 в день, как при тебе. Каков каналья! Конечно, я не согласился. И он ушел, сказав, что дня три посмотрит, во сколько я ему обхожусь. «Nous nous arrangerons!..»335О, каналья!

День 13. Пятница 27/14 Дек<абря >

9 ч<асов> вечера

Только из связи твоего разговора с Ernesto я понял наконец, отчего вопрос о родителях О<ли> его так интересует, зачем он так добивался фотографии и пр. Чтобы объяснить себе ее положение у нас, он a priori предположил, что она сирота и что ты заменила ей мать. Ему нужно было проверить догадку, и теперь она для него окончательно подтвердилась. Важно же было ему это, чтобы установить, что она у нас до некоторой степени на правах дочери и что, следовательно, никогда не будет оставлена без покровительства, — что, женившись, он в известной мере окажется «зятем». Это, несомненно, так, и это — расчет; а поведение его, выжидательное, затаенное, холодное, его позиция человека, ловко поставившегосвои условияи спокойно ожидающего шагов противника, его солидарность с семьей и ведение военных операций при участии семейного военного совета — все это дискредитирует в моих глазах его (эпистолярную) верность формуле (слишком уж как–то отвлеченной): «io amo Olga»336. И что значит это долгое, долгое молчание и ссылки сестер на его «болезнь» (тогда как в действительности он «заменял товарища на Адриатической линии»!), и его вид, свидетельствующий о продолжительном «гуляньи»?.. Ты пишешь: «Что же я могла из всего понять? Или что он серьозный и очень хороший человек, очень симпатичный, который может составить счастье Ольги, или он очень хитрый, который рассуждает так» Защищая второе предположение, я не вижу никаких оснований для первого. Что значит серьозный? Лицом и видом онсерьозен —потому что расчетлив и холоден. Что онсерьозенв смысле [отсутствия увлечения] строгости жизни, — мы не знаем. Что онсерьозенв смысле, исключающем неблагоразумие, риск, поспешность, вообще любовное увлечение, — мыслишкомзнаем. «Очень хороший»… Работящий — кажется, да. И еще — «опора семьи». Гм, гм! Уж эта мне семья, семья!337… «Очень симпатичный» — решительно, нет! Затаенный, неискренний, непрозрачный. «Составит счастье О<ли>»… Да, они составят. Потому что этим составлением счастья займется весь клан. — Я даже не совершенно исключаю ту возможность, что все его расчеты не мешают ему в своем роде voler bene338к О<ле> и что он будет мужем дельным и ладным (хотя иногда и придется заменять товарища на Адриатической линии). Но во всяком случае он не имеет ничего общего с Олей, ни капли идеализма русского, ни одного отзвука в своей душе ее душе; и на все отличия, нравственные и умственные, Оли от своей и своего babbo339особы будет отвечать только сожалительным (презрительным) пожиманием плеч. А впрочем, особенно в первое время, будет иметь различные égards340, — особенно чтобы угодить своей «belle–mère»341… — Это я все пишу вовсе не для О<ли>, а для тебя. Ей напротив ты ничего не сообщай.

Видишь, я теперь совсем уж не похож на человека, который «разумеет вместить в кратком слове многую речь»342. Одиночество делает болтливым. Храня качество краткости для моего «друга» — Марии Замятниной, прошу тебя только сказать ей от меня:

За все, за все тебя благодарю я343.

Для тебя поясню, что в это«все»входят: и газеты, не получаемые, и тетрадки, не получаемые, и такие обороты письма, как: «должно быть ясно Brunetière344говорил, что мне кажется, я даже могу передать сжато все содержание; но я устала сегодня, и не сделаю этого» (— дальше следует слитный сухой, конечно; без обращения и т. п. учтивостей и любезностей, отчет о двух днях, и об интересной лекции уж ни слова; аналогично говорила бы гостю хозяйка: «Вы хотите чаю, и у меня есть хороший чай, я могла бы вам дать, но я устала, и не сделаю этого»), и проч. и проч.345

Сегодня дома. Утром высоко в пинете. Вид был упоительный. Настроение ужасное. Тоска и томление. Вероятно, полоса такая тяжелая, неплодотворная. Все в мыслях не складывается, а рассыпается. Потому умственная и волевая вялость в занятиях. Спячка после завтрака.

Только что неприятное объяснение с Ангелом, кот<орый> настаивает на своем. Я сказал, что дам ему, но только не буду доволен. Он не хочет. Я сказал, что считаю справедливым платить 50 др<ахм> в месяц, кроме loyer346. Он написал счетец: charbons 30 cent. в день, pain 30, pétrole 40347… Разве возможно 30 в день на угольки для самовара? и т. д.?

Целую дорогую Радость. Письмеца–тο нет…

Целую Сережу, Верушку, Костю, Лилю. Твой В.

Но верно, что ужины теперь хорошие, и много вина и фруктов. Я говорю: мне таких ужинов не надо348.

День 14, Суббота. Отличная погода. Море синеет темной полосой. Поздравляю вас с Рождеством. Иду в Институт с утра; потом лекция на Акрополе. Не огорчайся преходящими настроениями. Мне хорошо работать. Фотини говорит: вчера вы скучали.

Целую жарко. В.

На почте.

будь радостная.

Мне сегодня очень хорошо349.