114‑й д<ень> м<ужества>. 2 час<а> дня. Вторник. Cena.

Вчера приехала Юл<ия> Мих<айловна>. Описать ее приезд, т. е. то лице сияющее, которое выглядывало уже из вагона, потом то всё потрясенное, вне себя от счастия существо, прекрасное, которое обнимало нас и, усевшись в карету, изъявляло свою радость и любовь каждому радостно знакомому дереву, повороту, вывеске, саду и солнцу, и всем, и потом детям, девушкам, каждой картине на стене, солонке, стекляшке для ножей <?>, ножику, старой оловянной ложке, желтому переплету книжки из библиотеки Richard, моей ласке, бараньему коврику, отданному–таки ей, описать всё исступление молодого, полного, блаженногосчастиянельзя. Надо себя вспомнить, и перенестись в эту душу, и содрогнуться упоением красивой жизни, Солнца и Любви. О Базеле2137она молчала, сказав только, что устала и ей было дурно по дороге. И мы не спрашивали.

Вечером Маруся объяснила ей мое молчание тем, что она сказала мне, что у нее, т. е. у Юлии есть тайна. Юлия тотчас пожелала сообщить мне, т. к. ни минуты не думала обманывать. И сегодня всё утро мы говорили с ней. Маруся была на лекции. Насколько близки их отношения, не могу еще разобрать. Она говорит: «У него есть препятствие к браку. Я знаю его, но как касающееся его лично, выдать не могу. Быть может, оно со временем устранится — но пока мы об этом не заботимся. Мы так счастливы. Ближе быть друг к другу нельзя, чем мы. Я чувствую, что он сделал меня иною. Он считает меня очень хорошею, и я хочу быть такою, какою ему кажусь. И прежняяяпротивна мне. Я стала иная. Я другой человек. И на весь мир гляжу иначе, гораздо лучше. И я счастлива уж тем, чтосамасумела полюбить, тогда как до сих пор всегда отталкивалась от людей. Моя душа меняется теперь. Он сдержанный, скрытный, но я его знаю, и знаю, какой он хороший, и хочу только одного — чтобы он и вам нравился!» Она на вид развилась и в полном цвету своей красоты и очень женственна, но чиста, как ветер в поле, это чувствуется. Она мне сказала странную фразу. Я ей говорила о Anatole France, что у него стиль и рассказ всегда très sobre2138. Она подхватила слово: «Да, я хочу его читать, я боюсь всего неsоbreтеперь, я знаю, что это мне может дать отвращение к жизни теперь!» Что это значит? Теперь понятна ее тоска дома, и еще она, говоря о матери, сказала: «Мне всего тяжелее, что, любя ее, я вижу томалое,что ее удовлетворяет, и этамалостьменя мучает. Я хотела бы большей требовательности от нее! А затем единственное пятно в моем счастии — это то, что она страдает из–за меня, видя, что я не уживаюсь с нею, в ее воздухе!» Я обещала ей все силы приложить, чтобы утешить мать и успокоить еенеобходимостьюипользоюжизни дочери здесь. Там же она буквально погибала. Что было делать иного? Утром получила твою четверговую картолину2139.

Играла и пела по обыкновению. После обеда давала Косте приготовительный к Остроге урок музыки, вместо Miss Bl<ackwell>, да и еще до обеда Оле урок пения. Буду пробовать учить Юлию Мих<айловну> петь, когда она вполне отдохнет. Сегодня пойдем гулять немножко после чаю. Маруся ездила на первую лекцию сегодня Vullietty и встретила Феликса, который шел в своюлабораторию,он занимается по зоологиитайноот своих музыкантов, чтобы его не презирали ни музыки <?>. Его же успокаивают естественные науки и он «блаженствует» — за ними, как сегодня сказала ему Маруся. Ах, Дотя, где ты, моя Татата, будешь читать это письмо? И как плохо будет мне скоро, скоро. Послезавтра ты выезжаешь. Целую своего Дотю крепко и нежно. Сережа сдает последний экзамен. Сегодня отошлем2140.

115‑й д<ень> м<ужества>. 8 час<ов> утра.

В ожидании ванны. Cena. Здравствуй, Дотя. Вчера вечером гуляли втроем мы — Мар<уся>, Юл<ия> и я — в саду. Легли рано все, но не могла я спать. Немножко нервы расходились. Разные мысли были, очень меня потрясшие, всё о той же широте жизни, о тебе и о психологии любящей души, — это уже обо мне. Не ожидала найти в себе чувства, какие ощутила, но всё при личном свидании скажу. Как интересна жизнь и как может быть прекрасна и богата. Даже вместить трудно. И как я люблю тебя, до какой глубины, Дотя. Целую. Оля уже пустила мне кран в ванне. Утро дивное. Жду письма твоего.

Лидия.

6 1/2. Cena.

Что мне сказать тебе наскоро, Дотя. Прежде всего: утром пришло прилагаемое комическое послание2141. А твое отСубботыне пришло. Я немножко тревожусь и немножко боюсь. Если ты вправду был здоров и bien <1 нрзб.>, — то пропало, значит, письмо. А может, запоздало? Затем скажу еще, que je route dans des délices ésthetiques2142. Это правда. Музыка моя божественная, затем переписка божественно гениального «Камен<ного> Гостя»2143и радость переделывать, дополнять хороший (думаю) его разбор в моем «Шуме», и всюду между всем этим этот чарующий образ этой прекрасной телом, душою и умом девушки. Сдерживаюсь всё время, всеми силами, чтобы не показать ей этого восторга моего. Она так прекрасна каждым жестом, каждым словом. Сколько в ней нежного юмора и брызжащего <так!> светлым родником веселия. И как она жадна до знания и искусства. Сегодня рассматривала фотографии греческие, и каждое замечание, каждый энтузиазм были так глубоки, и умны, и сердечны. О, она жемчужина красоты. И какая она роскошная женщина. Видеть ее счастие, думать о ней — радость. Иногда мне кричать хочется от избытка наслаждения ею. Но я очень сдерживаюсь. Но пускай же я радуюсь. Что может быть выше наслаждения Красотой?

116 д<ень> м<ужества>. Cena. 12 утра. Вот скорее напишу: Костя спорил упрямо, что нет разницы между одушевленными и неодушевл<енными> существительными, потому что всякое одушевленное существ<ительное> можносделать неодушевленным(прим<ер>: убить змею или даже человека) икак же тогда склонятьобездушенный предмет. Это, по–моему, великолепно. А вчера он сидел взаперти весь afternoon2144за то, что по «приглашению» кучера взлез на запятки «коляски» (бочки для поливки дороги), и когда Маруся (видевшая его на бочке) сказала: «Я думала даже, что она для вывоза нечистот», то Костя froidement2145заявил, что в этот раз она была для поливки, но раньше однажды они с Кеneth’oм ездили «без приглашения вкарете»(телега для вывоза нечистот). Всё это en plein sérieux2146. Вот и не хохочи. Забыла сказать, что мы в последний день детских вакаций играли очень весело в «игры» дома, так как шел дождь. — Дотя: Маруся сидит у стола и читает «Шум» про себя, переписанный мною на две трети: это прямо отдельная повесть по длине и сложности. На нашем диване лежит Юлия Михайловна и читает «Journal de Genève». Она должна много лежать. Это изумительно, до чего она гармонична, эта девушка. Нет слова, нет жеста, нет взгляда, который не был бы красив. И вся душа, глядя на нее и чувствуя ее, полнится одним желанием: счастия для нее.