День 56. 8.II/26.Ι

Радость! Бьет полночь. Начинается 57 ой день, 9 ая неделя мужества. Поздно… («Пристань далека»…1101) Однако пишу. Дождался, в 11 часов только, —двух,не одного письма1102, и хочется послать свое большое с завтрашнею Messageris: Ангел отнесет к 9 час<ам> на почту. При чтении я отметил пункты для ответа и замечаний и наскоро набросаю их. День же мой, по отправлении письма тебе, сложился из 1) чтения Usener’a в Институте, 2) лекции Дерпфельда на южном склоне Акрополя о Пеласгиконе и театре Ирода Аттика1103, 3) чтения одной оды Пиндара с комментарием Виламовица. Теперь о письме. И во–первых, отчего ты не пишешь Фотини и Ангелу? Они все ждут, и мне неловко. — Экстренным почтам больше не верю. Они очевиднона бумаге! Кажется, желание поспеть к ним вносит беспорядок в переписку, быть может, даже опоздания, во всяком случае, суматоху. Вернемся к классическим дням! — О гимне «Встань, Румын, идут враги» (?!!) — я уже раскаивался <?>. Дело в том, что все не вижу музыкального магазина. Был, помнится, на Стадии, и нет его. Схожу на όδός Έρμου1104. — Что ты имеешь музыкальное общение и случай петь, и петь строго, я чрезвычайно рад. Здесь бы сидела — не имела бы этого. Но что с твоим горлом? Я очень беспокоюсь. Эта слабость его, б<ыть> м<ожет>, указывает на что–нибудь серьезное в организме. Я бы хотел, чтобы ты поговорила с доктором. Прошу не отнестись к этому желанию моему легкомысленно. Знай, повторяю, что я очень беспокоюсь. — Холод в нашей комнате — расхолаживает мою к ней любовь. 2 1/2 — это неслыханно. Жить в ней нельзя. Прошу тебя топить, топить и топить. Ты кончишь — не дай Бог — простудой. И это меня мучит и тревожит. — Раз уже речь о мучениях и тревогах, естественно вздохнуть и о Косте. Ты рисуешь мрачную картину. Я все же не советую менять status quo со школой ex abrupto1105. Эта школа Жуковских ничего не обещает. Совсем ничего, кроме возможности горшей порчи и развращения. Скорее, думается, следовало бы попытать счастья с University College1106и Mrs. Tupper. Ближайшим же образом следует по возможности меньше опекать его, по возможности меньше давать ему предписаний и ставить требований, сделай опыт прививки принципа самодеятельности и самоответственности. Нужно уменьшить число шансов непослушания, уменьшив соответственно число приказаний и абсолютных требований (часть требований можно сделать факультативными, в форме советов и убеждений, не обязывающих прямо к исполнению), но необходимо последовательно и неуклонно наказывать за непослушание констатированное, хотя бы и в мелочах, а также неуклонно преследовать всякую резкость, хотябы и в мелочах.Наказание за грубость должно быть, помимо дисциплинарного, и нравственное: мальчик должен понимать, что кого он обидит, тот вправе на него личнообидеться.Нужно, чтобы он чувствовал, что его грубость от негоотчуждает.Вопрос о Косте неисчерпаем, и глубоко нужно в этом вопросе зачерпывать; но обрати все же опять внимание и на эти, уже давно нами усвоенные соображения. — Лидия мне нравится своей впечатлительностью, фантазией. Как хорошо она побывала в театре! — Упреки относительно Маруси незаслуженны. Все мои грамотки и полуграмотки дышат любовью к ней. Но что я написал, то написал. Она вот какая (сумею ли ясно сказать?): она чует верно, верно различает, но не довольно самостоятельно, чтобы уметь измерять. [Поэтому] Она не охватывает всей величины и всего значения вещей, не обозревает toute leur portée1107. Для пафоса того [междометия] «oh!» которому Умолов научился у Александры Васильевны, — у нее не хватает ни дыхания, ни духа. Робкая, колеблющаяся, зависимая в своих оценках, она, из чувства самосохранения, предпочитает во всемабсолютнуюмерку поменьше, пониже; но так как это делается из осторожности и подслеповатости, а сердце у нее золотое, то она вознаграждает свою «трезвость» неумеренностью в оценкесубъективной:именно она умеет до таких бесконечно малых величин уменьшать в своих глазах значение собственной особы, что расстояние между трезво оцененным и своим смиреннымяявляется для нее неисчислимо громадным. Вот психология ее 1000, переправленной в 10 000, переправленной в последнем письме в 1 с большим еще числом нулей. Для нее важно именно количественное определение, и именно потому, что оно ей не дается. Ей хочется иметь представление количественное, потому что она не умеетисчерпатьпредмета с его качественной стороны. Знает направление, но тропа скоро теряется у нее из глаз; тогда она гадает одлинедороги. Вот все, что я хотел тогда сказать. Если бы ты ей это написанное мной прочла (чего делать не следует!), — она ударила бы себя в грудь и сказала бы: «Ах, какая я глупая! я тогда сказала 1000, сразу нужно было дать 100000! и кроме того собственную дробь нужно еще разделить на 10, не то на 100, в наказание». И так бы и не поняла, что количественные мерки вообще абсурд, а качественные наивно сводить на добро и зло, прекрасное и безобразное, Ормузда и Аримана1108… Ну, заболтался я однако! Хотя бы уже ma fécondité1109по поводу Маруси и всего Марусина и Марусизма вообще послужила свидетельством повышенных чувств моих к оной неисчерпаемой и неизглаголемой, что бы ни говорилось про нее, «Маруся изреченная есть ложь»1110.

Между тем только что пробило час. Спешу спать, подоткнув письмо в дверную щель ангельского θάλαμος`а1111.

Лидия, Радость, целую, целую — без надежды1112на то, чего желаю, смотря на звезды, как смотрел когда–то на те же зимние, к весне повернувшиеся звезды в Риме, семь лет тому назад.

Orasempre.

PS. Оле поздравление с тем, что она была на балу такой красавицей!