День 40 23/10 I

Лиля—Радость, утром — лекция Вильгельма, потом — недомогание дома. Кашель, ломота в голове, повышенная температура.

Тоска и страх чувствовать себя больным и хилым вдалеке, вдалеке от тебя. Сегодня 40 дней моей тоски.

День 41. 24/11 I

Я хотелсегодня зайти к Христоманосу, но мне сегодня лучше — все симптомы в пониженной степени — и я не думаю, чтобы во мне сидела какая–нибудь другая хворь, кроме инфлуэнцы и бронхита. Лечусь сидением (отчасти и лежанием) дома; выходил только в пикету утром, пока убиралась Фотини. День посвящен греческому языку. Видишь ли как пишу все, все, что со мной, и все, что чувствую. И ты делай так же. И я знаю, что так лучше, что так мы оба всегда можем все измерить друг о друге более правильно, ничего не предполагая недосказанным и потому не присочиняя своего к действительному.

Вот Фотини принесла снегиря (живого) с кофеем. Сейчас же портрет твой переселяется с полочки бюро на стол. Говорит Фотинй: «Не знает ϰυρία856, что мы больны; может, ей во сне снится…» Клефтра, клефтра — только не Лулука857.

Приближается час прихода Ангела, и я облизываюсь… но знаю, что писем не будет!

— Как в насмешку, получаю одну газету!

День 42 Суббота, 25/12 I.

Радость Лиля! Хотел было я переписать по–другому предыдущие дни, но решил этого не делать, зная, что ты умница и знаешь меру вещей, а потому не будешь беспокоиться и преувеличивать. Сегодня 6 недель исполнилось meines Schmachtens858. Потому что обелять вещи не нужно, и сказать, что без тебя я веду полное, цельное, удовлетворенное существование, — нельзя. Но из этого ровно ничего дальше не следует, — кроме разве констатирования твоей абсолютной для моего дыхания необходимости. Как раз запрос твоего письма является кстати после этих рассуждений. Ответить я могу, конечно, только «нет», — и притом со всей энергией человека, который столько настрадался от разлучения, что невольно сердится при одном допущении, что он пожелает добровольно испытать это страдание сызнова. Благодарю, я не хочу опять провожать тебя домой «через 6–8 недель» (!). Предпочитаю глядеть на Саронический залив859и ждать.

В 40йдень «мужества» я до того дошел, что стал писать тебе призывающее письмо, ссылаясь (софистически!) на то, что мне ты будто бы более необходима теперь, чем семье, и пр<очее> (но уже, конечно, без мысли отпускать тебя опять). Даже строил комбинации, чтобы ты завезла Олю с собой в Неаполь (ибо с неподатливыми женихами невестам приходится быть как Магомету с горой860) и показала бы влюбленных друг другу при себе. Но все это, очевидно, неправильно. Семье тыоченьнужна — и вовсенеСереже, и не непременно в пасхальное время (после такого рождества,праздничныхспециально восторгов хоть отбавляй, и боюсь, что вся затея с приездом на Пасху излишняя и потому вредная, — мне–то это почти безразлично, п<отому> ч<то> у меня как раз giri861), но нужна ты больше всегоВереи также Лидии и именно вне праздничной суматохи, как это хорошо чувствует глубокая девочка. Мальчики же у нас приверженцы философии гедонизма, им подавай наслаждений.

Итак, я нахожу, что совместное справление Пасхи абсолютно ненужно, но что оно дастся, кажется, само собой, поскольку твое пребывание в семье за все это время очень желательно. Вызывать же тебя без настоящей и безусловной необходимости мне не следует, и нет у меня на это права. Если же необходимость действительная будет представляться, я напишу откровенно и без упреков совести. Ты же смотришь на дело ложно, если центр тяжести полагаешь в Пасхе. Если и будешь справлять ее дома со всеми детьми, сделай всякую радость очень тихой, умеренной,повседневной.Повторение таких святок, как пережитые, может быть только вредно. Сережа, напр<имер>, из всего делает сейчас навычки роскоши. Я с большой заботой смотрю на эти столь частые переезды его из Англии домой и обратно. Подарки и, главное, большой размах семейного веселья ему очень опасны. Говорю все это, заметь, теперь только, когда считаюсь с fait accompli862данного ему обещания и испрошенного у Пэтона разрешения. Менять что–нибудь было бы злою и вредною жестокостью. Итак, es bleibe Alles beim Alten863, но, если мне будешь ты нужна так, что совесть разрешит мне вызвать тебя, я вызову, даже, быть может, телеграфирую для скорости, так что ты в этом случае не бойся и не воображай опасности, мне грозящей, — вперед говорю. Впрочем, может быть, мне просто приятно оставить себе ресурс, чтобы чувствовать себя веселее, а в действительности тревожить вас я не стану. Простая психология: знать, что ты можешь приехать всегда. И я думаю, что имение внешней привязи, вроде домаш<ней> Пасхи, признавать не нужно. Чем дольше ты с детьми, тем лучше: вот и все.

Что касается сборника, лучше всего издать его в мертвый сезон. Чем меньше обратят на него сначала внимания, тем мне полезнее. Obscurité864— необходимое условие чтобы учиться. Закончить же его хочу лирическим циклом из 4–5 пьес, из которых кончаю вторую865.

Дорогая девочка, впечатления дня таковы, как вчера в δελτάριον пророчил. И Илиос встал, и физически чувствовал себя почти здоровым, и на Пникс бежал с жаром, и если вместо петуха Дерпф<ельд> показывал на этот раз пасущихся коз — это мало изменяет дело. С Пникса мы бегали смотреть так наз<ываемый> Тезейон866, оттуда на раскопки, произведенные Д<ерпфельдом> на купленных на деньги Miss Harrison и Hiller von Gaertringen’a867клочках земли (когда ожидания Д<ерпфельд>а оправдались, Греч<еское> Археол<огическое> общ<ество> купило эти участки, и он мог вернуть частные деньги). После лекции по обыкновению очень устал, старался подкрепиться пивом и, когда доплелся домой, опять чувствовал себя в инфлуэнце. Зато меня ждалидваписьма (одно содержало забытую частичку твоего другого и приписку Маруси)868. Ко впечатлениям письма. Радуюсь я, что ты энергично работаешь! Жаль, что хриплость портит голос хронически. Я надеюсь, ты не страдаешь бронхитом?? По вопросу о пении на вечерах, очень тому сочувствую под условиемстрогогок себе отношения и сдержанности в случае сознания невозможности корректного исполнения. Что наши дети в конце концовдрянь,меня не удивляет. Недаром Маруся радуется на них (вернее на результат своих тщаний и попечений о них), как на «розовеньких поросяток». Эта свиноманка — большой статистик и высчитывает, на сколько «тысяч и даже десятков тысяч» придется «таких как» — мы с тобой. Отчего это она умеет иногда сказать что–нибудь так глупо869? Про Гёте она тебе не поверила. C’est le mot870, п<отому> ч<то> она непременно должнаповерить.О том, чтобыпроверить,она думает столько же, сколько я о том, чтобы уподобиться Наполеону. Но если будет курс Bouvier или Asnier871о Гёте, она, памятуя о разговоре, запишется. Ein unselbstständiger Kopf872. Теперь она делает мне дружеские упреки — не за то, что я не написал и не помянул о ней в [прошлом] письме, на которое вы отвечаете, но за то, что не написал и не помянул вдень Крещения.Черт знает что такое! Пишет, как о данном, что я был у обедни. А я, кажется, и не был как раз. Когда я помру, этот обрядовый друг устроит превкусные поминки. Сокрушается: «ах, отчего я не табак!»873Тогда бы, дескать, я лучше ее помнил. В утешение скажи ей от меня: «Вы лучше, чем табак, вы — Mapyccia, и не вспомнить вас нельзя». Грамотки ей сегодня не будет874, уже и Ангел вернул<ся>, и поручаю ему письмо, п<отому> ч<то> завтра, с Messageris, почта уходит в 9 ч<асов>, а я верно останусь дома. Черепаха — хороший знак, Лиля, для поэта, но мы с тобой слишком культивируем ее, не только как лирики, но и как медлители. Однако по мне ползет паучок — grand espoir!875—

Мой breakfast и five o’clock tea состоят из хорошего чая цейлонского с эллинской кулурой876, европейским молоком и корцирским маслом; а домашний завтрак — из яичницы с бэконом и кофе турецким. Я всегда очень, очень сыт. Повестки о корзине Дотика все нет. Съели корзинные баловства! Ничего не выдают. Записочка, конфискованная у Кости, меня тоже очень подкупает: бедный мальчик. Поцелуй его от меня. Письмо от Пэтона ты не приложила. Восковую ногу интерпретирую: «Удирай, пока ноги целы». Стыдно не найти — не говорю уже стих<отворение>, — и алфавитный указатель!

Из Пиндемонти (фальшивое заглавие)877

Не дорого ценю я громкие права,

От коих не одна кружится голова.

Я не ропщу о том, что отказали боги,

Мне в сладкой участи оспаривать налоги

Или мешать царям друг с другом воевать.

И мало горя мне, свободно ли печать

Морочит олухов, иль чуткая цензура

В журнальных замыслах стесняет балагура.

Все это, видите ль, слова, слова, слова!

Иные, лучшие мне дороги права,

Иная, лучшая потребна мне свобода…

Зависеть от властей, зависеть от народа —

Не все ли нам равно? Бог с ними! Никому

Отчета не давать; себе лишь [одному] самому

Служить и угождать; для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи.

По прихоти своей скитаться здесь и там,

Дивясь божественным природы красотам,

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Безмолвно утопать в восторгах умиленья —

Вот счастье, вот права!…

1835 г.

Дурак—Скабичевский878считает это стихотворение «элегией»: очевидно, оно навевает на него элегические думы русской гражданской скорби.

Целую горячо детку мою, розовласую, лилейнораменйую879Лилю, как тоскую по ней. Но эта тоска да будет к жизни и ко благу. O<ra>S<empre>.

Как гадко и глупо ты не велела Сереже писать мне. Я его упрекаю880.