День 40 23/10 I

Лиля—Радость, утром — лекция Вильгельма, потом — недомогание дома. Кашель, ломота в голове, повышенная температура.

Тоска и страх чувствовать себя больным и хилым вдалеке, вдалеке от тебя. Сегодня 40 дней моей тоски.

День 41. 24/11 I

Я хотел сегодня зайти к Христоманосу, но мне сегодня лучше — все симптомы в пониженной степени — и я не думаю, чтобы во мне сидела какая–нибудь другая хворь, кроме инфлуэнцы и бронхита. Лечусь сидением (отчасти и лежанием) дома; выходил только в пикету утром, пока убиралась Фотини. День посвящен греческому языку. Видишь ли как пишу все, все, что со мной, и все, что чувствую. И ты делай так же. И я знаю, что так лучше, что так мы оба всегда можем все измерить друг о друге более правильно, ничего не предполагая недосказанным и потому не присочиняя своего к действительному.

Вот Фотини принесла снегиря (живого) с кофеем. Сейчас же портрет твой переселяется с полочки бюро на стол. Говорит Фотинй: «Не знает ϰυρία856, что мы больны; может, ей во сне снится…» Клефтра, клефтра — только не Лулука857.

Приближается час прихода Ангела, и я облизываюсь… но знаю, что писем не будет!

— Как в насмешку, получаю одну газету!

День 42 Суббота, 25/12 I.

Радость Лиля! Хотел было я переписать по–другому предыдущие дни, но решил этого не делать, зная, что ты умница и знаешь меру вещей, а потому не будешь беспокоиться и преувеличивать. Сегодня 6 недель исполнилось meines Schmachtens858. Потому что обелять вещи не нужно, и сказать, что без тебя я веду полное, цельное, удовлетворенное существование, — нельзя. Но из этого ровно ничего дальше не следует, — кроме разве констатирования твоей абсолютной для моего дыхания необходимости. Как раз запрос твоего письма является кстати после этих рассуждений. Ответить я могу, конечно, только «нет», — и притом со всей энергией человека, который столько настрадался от разлучения, что невольно сердится при одном допущении, что он пожелает добровольно испытать это страдание сызнова. Благодарю, я не хочу опять провожать тебя домой «через 6–8 недель» (!). Предпочитаю глядеть на Саронический залив859 и ждать.

В 40^й день «мужества» я до того дошел, что стал писать тебе призывающее письмо, ссылаясь (софистически!) на то, что мне ты будто бы более необходима теперь, чем семье, и пр<очее> (но уже, конечно, без мысли отпускать тебя опять). Даже строил комбинации, чтобы ты завезла Олю с собой в Неаполь (ибо с неподатливыми женихами невестам приходится быть как Магомету с горой860) и показала бы влюбленных друг другу при себе. Но все это, очевидно, неправильно. Семье ты очень нужна — и вовсе не Сереже, и не непременно в пасхальное время (после такого рождества, праздничных специально восторгов хоть отбавляй, и боюсь, что вся затея с приездом на Пасху излишняя и потому вредная, — мне–то это почти безразлично, п<отому> ч<то> у меня как раз giri861), но нужна ты больше всего Вере и также Лидии и именно вне праздничной суматохи, как это хорошо чувствует глубокая девочка. Мальчики же у нас приверженцы философии гедонизма, им подавай наслаждений.

Итак, я нахожу, что совместное справление Пасхи абсолютно ненужно, но что оно дастся, кажется, само собой, поскольку твое пребывание в семье за все это время очень желательно. Вызывать же тебя без настоящей и безусловной необходимости мне не следует, и нет у меня на это права. Если же необходимость действительная будет представляться, я напишу откровенно и без упреков совести. Ты же смотришь на дело ложно, если центр тяжести полагаешь в Пасхе. Если и будешь справлять ее дома со всеми детьми, сделай всякую радость очень тихой, умеренной, повседневной. Повторение таких святок, как пережитые, может быть только вредно. Сережа, напр<имер>, из всего делает сейчас навычки роскоши. Я с большой заботой смотрю на эти столь частые переезды его из Англии домой и обратно. Подарки и, главное, большой размах семейного веселья ему очень опасны. Говорю все это, заметь, теперь только, когда считаюсь с fait accompli862 данного ему обещания и испрошенного у Пэтона разрешения. Менять что–нибудь было бы злою и вредною жестокостью. Итак, es bleibe Alles beim Alten863, но, если мне будешь ты нужна так, что совесть разрешит мне вызвать тебя, я вызову, даже, быть может, телеграфирую для скорости, так что ты в этом случае не бойся и не воображай опасности, мне грозящей, — вперед говорю. Впрочем, может быть, мне просто приятно оставить себе ресурс, чтобы чувствовать себя веселее, а в действительности тревожить вас я не стану. Простая психология: знать, что ты можешь приехать всегда. И я думаю, что имение внешней привязи, вроде домаш<ней> Пасхи, признавать не нужно. Чем дольше ты с детьми, тем лучше: вот и все.

Что касается сборника, лучше всего издать его в мертвый сезон. Чем меньше обратят на него сначала внимания, тем мне полезнее. Obscurité864 — необходимое условие чтобы учиться. Закончить же его хочу лирическим циклом из 4–5 пьес, из которых кончаю вторую865.

Дорогая девочка, впечатления дня таковы, как вчера в δελτάριον пророчил. И Илиос встал, и физически чувствовал себя почти здоровым, и на Пникс бежал с жаром, и если вместо петуха Дерпф<ельд> показывал на этот раз пасущихся коз — это мало изменяет дело. С Пникса мы бегали смотреть так наз<ываемый> Тезейон866, оттуда на раскопки, произведенные Д<ерпфельдом> на купленных на деньги Miss Harrison и Hiller von Gaertringen’a867 клочках земли (когда ожидания Д<ерпфельд>а оправдались, Греч<еское> Археол<огическое> общ<ество> купило эти участки, и он мог вернуть частные деньги). После лекции по обыкновению очень устал, старался подкрепиться пивом и, когда доплелся домой, опять чувствовал себя в инфлуэнце. Зато меня ждали два письма (одно содержало забытую частичку твоего другого и приписку Маруси)868. Ко впечатлениям письма. Радуюсь я, что ты энергично работаешь! Жаль, что хриплость портит голос хронически. Я надеюсь, ты не страдаешь бронхитом?? По вопросу о пении на вечерах, очень тому сочувствую под условием строгого к себе отношения и сдержанности в случае сознания невозможности корректного исполнения. Что наши дети в конце концов дрянь, меня не удивляет. Недаром Маруся радуется на них (вернее на результат своих тщаний и попечений о них), как на «розовеньких поросяток». Эта свиноманка — большой статистик и высчитывает, на сколько «тысяч и даже десятков тысяч» придется «таких как» — мы с тобой. Отчего это она умеет иногда сказать что–нибудь так глупо869? Про Гёте она тебе не поверила. C’est le mot870, п<отому> ч<то> она непременно должна поверить. О том, чтобы проверить, она думает столько же, сколько я о том, чтобы уподобиться Наполеону. Но если будет курс Bouvier или Asnier871 о Гёте, она, памятуя о разговоре, запишется. Ein unselbstständiger Kopf872. Теперь она делает мне дружеские упреки — не за то, что я не написал и не помянул о ней в [прошлом] письме, на которое вы отвечаете, но за то, что не написал и не помянул в день Крещения. Черт знает что такое! Пишет, как о данном, что я был у обедни. А я, кажется, и не был как раз. Когда я помру, этот обрядовый друг устроит превкусные поминки. Сокрушается: «ах, отчего я не табак!»873 Тогда бы, дескать, я лучше ее помнил. В утешение скажи ей от меня: «Вы лучше, чем табак, вы — Mapyccia, и не вспомнить вас нельзя». Грамотки ей сегодня не будет874, уже и Ангел вернул<ся>, и поручаю ему письмо, п<отому> ч<то> завтра, с Messageris, почта уходит в 9 ч<асов>, а я верно останусь дома. Черепаха — хороший знак, Лиля, для поэта, но мы с тобой слишком культивируем ее, не только как лирики, но и как медлители. Однако по мне ползет паучок — grand espoir!875 —

Мой breakfast и five o’clock tea состоят из хорошего чая цейлонского с эллинской кулурой876, европейским молоком и корцирским маслом; а домашний завтрак — из яичницы с бэконом и кофе турецким. Я всегда очень, очень сыт. Повестки о корзине Дотика все нет. Съели корзинные баловства! Ничего не выдают. Записочка, конфискованная у Кости, меня тоже очень подкупает: бедный мальчик. Поцелуй его от меня. Письмо от Пэтона ты не приложила. Восковую ногу интерпретирую: «Удирай, пока ноги целы». Стыдно не найти — не говорю уже стих<отворение>, — и алфавитный указатель!

Из Пиндемонти (фальшивое заглавие)877

Не дорого ценю я громкие права,

От коих не одна кружится голова.

Я не ропщу о том, что отказали боги,

Мне в сладкой участи оспаривать налоги

Или мешать царям друг с другом воевать.

И мало горя мне, свободно ли печать

Морочит олухов, иль чуткая цензура

В журнальных замыслах стесняет балагура.

Все это, видите ль, слова, слова, слова!

Иные, лучшие мне дороги права,

Иная, лучшая потребна мне свобода…

Зависеть от властей, зависеть от народа —

Не все ли нам равно? Бог с ними! Никому

Отчета не давать; себе лишь [одному] самому

Служить и угождать; для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи.

По прихоти своей скитаться здесь и там,

Дивясь божественным природы красотам,

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Безмолвно утопать в восторгах умиленья —

Вот счастье, вот права!…

1835 г.

Дурак—Скабичевский878 считает это стихотворение «элегией»: очевидно, оно навевает на него элегические думы русской гражданской скорби.

Целую горячо детку мою, розовласую, лилейнораменйую879 Лилю, как тоскую по ней. Но эта тоска да будет к жизни и ко благу. O<ra>S<empre>.

Как гадко и глупо ты не велела Сереже писать мне. Я его упрекаю880.