День 77. 1 Марта / 16 Февр. 8 1/4 веч.

Вчера, милая Радость, я все же получил письмо1528, но очень поздно: Ангел забыл отдать его своевременно. Был очень обрадован и благодарен дорогим за привет ко дню рождения. Сегодня первая половина дня была посвящена ‒ ‒ ревности! Вот подарок твой к моему празднику: поистине сюрприз. Ревность эта была словно смутная зубная боль, говорящая: «Все же ты не можешь меня игнорировать, хоть я и не беспокою тебя чересчур; не можешь и отрицать меня как собственную блажь, потому что я только скромно напоминаю нечто объективно существующее». И я досадовал, как досадуют на зубную боль, на самую возможность столь абсурдного психологического феномена в столь возвышенной сфере, как наши отношения. И если подобное возможно, — значит, возвышенность эта нами преувеличена, наша исключительность — иллюзия: так умозаключала моя зубная боль. Между тем совокупность признаков устанавливала факт твоей чрезвычайной внутренней занятости некоторым лицом, издавна тебя притягивавшим. Оттого — бал. Оттого — увлечение музыкой и стремление отрешиться от классической односторонности своих музыкальных вкусов, отдать справедливость и «новому творчеству». Оттого — формулировка des sensations exquises et élévées1529нафранцузскомязыке. Оттого — нелады с Марусей, смутно обеспокоенной. Оттого — ревность к этой Last1530. Оттого — трепетный интерес к некоторым новейшим композициям. Оттого — чрезмерное действие последних, делающее тебя «больной», но вместе «счастливой». Оттого — это сосредоточение [всех] помыслов на одном предмете, это чрезмерное участие, эти страхиза,— эти поездки с целью скорейшего получения нот (с [прибавкой «по неважному делу»] оговоркой в письме: «по маленькому делишку») и т. д. и т. д. И пока эти мысли проходили в голове, а я провожал их выражениями крайнего презрения к их компрометирующей меня в собственных глазах пошлости, — я делал вот что: покупал книги у Бэка (на 38 золотых франков!1531— ах, иногда нужны гекатомбы1532! — две старых книжки, две только из прежде намеченных, и две новых Jahn—Michaelis «Акрополь» (текст Павзания и свод всех материалов с планами и рисунками, по новейшим открытиям — вещь, необходимая в Афинах1533) и Harrison «Mythology and Monuments of Athens»1534, — ты знаешь! — вещь очень полезная и богатая научным материалом); [отправлял] был затем в музыкальном магазине заказать тебе рукопись гимна — завтра узнаю ответ; был в Институте; завтракал; курил в саду Заппиона1535; [осматривал] слушал Дерпфельда в театре Диониса; возвращался, немного унылый, при великолепной летней погоде домой; смотрел из окна червонное золото заката, разлитое по долине, и думал, что мне исполнилось 36 лет, что жизнь тяжко–золотая и что тени ее длинные и темные… Тогда пришел мой кипрский юноша и мы стали заниматься у открытого окна. Открылась дверь, и Фотини внесла посылку. Очаровательная вещь, спасибо за подарок и навеянную им на душу радость. От него повеяло любовью. Но я был осторожен. Наполеон свидетельствует о любви — к Наполеону, рассудил я. Стихи мои, списанные с любовью, милым почерком, — в сущности говорили все же только о любви — к моим стихам. Но была третья особенность подарка, которая тоже что–то свидетельствовала, — и я не нашел, чтj возразить ей и как ее опровергнуть. Это было благоухание вервены, сильное, опьяняющее, — и оно сказало мне много, много и зубную боль как рукой сняло. Этот запах — удивительно! — дал мне даже твое присутствие. Ты со мной, и я счастлив! —

А за ужином у меня был гость; я угощал его хлебом, вином (οίνος ’Ιθάϰης1536, вчера купил себе — в первый раз!) и шоколадом. Это был Костя. Сегодня он много перепортил крови Фотини (этой неплодовитой смоковнице, недостойной носить генитальное имя и разделять ложе своего грациозного супруга) — и причинил великий переполох. Он сбежал на целый день, не донеся домой ни припасов, ни Фетиньевой обуви. Я был встречен дома излияниями гнева и беспокойства. Руки Фотини были как лед. Она объявила с сокрушением, что нам нечего есть. Но пэди нашелся и был справедливо побит. Фотини пошла к мужу. Я сказал, что против воли принужден праздновать день своего рождения пиром в ресторане и созерцанием сегодняшней вечерней карнавальной процессии, — но, проводив немного с горы Фотини, решил вернуться из неуютной темноты в свою комнату, в общество своих милых, говорящих мне ласковые слова symboles aux regards familiers1537, к милым книжкам и моему гостю дорогому — Наполеону (отличная головка! — где ты находишь время и талант на сюрпризы), — и поел сырого bасоn’а1538, от которого отказался шоп convive1539, а Родофея сварила мне кофе. Откуда–то доносится какой–то шум и музыка.

Мой юноша (ты должна о нем слушать столько же, сколько я об Остроге) — умный и стремящийся к свету, как я уже сказал, юноша. Он говорит, спрашивает, принимает сказанное умно. Мы говорили сегодня о двойственности новогреческой речи, и я спросил его мнение. Он говорит: народная речь — настоящая, и ее нужно было культивировать и сделать всеэллинской литературной речью после освобождения Греции; между тем сделали ложную попытку приблизить язык к древнему; теперь Греция ждет свое-

го великого писателя, который бы дал ей ее язык, ‒ ‒ как Дант создал итальянский язык из простонародной латинской речи. Я сказал: есть у меня знакомый, известный ученый–византинист… он подсказал Крумбахер1540; он его знает, как и Психари1541, как борцов за народную греческ<ую> речь. На днях, я упомянул роман Мережковского «Смерть богов»1542: он уже слышал, что М<ережковский> «плачет» (κλαίει) о язычестве. «И он прав!» — прибавил мой юноша. Вот он какой бедовый!

10 ч<асов>. Отлично виден на звездном небе чудесный фейерверк из Заппиона. Вот как меня здесь празднуют! Жаль, что ты не видишь, любительница фейерверков. При этом великолепное эхо1543.

Вчера дети очень обласкали меня. Поцелуй Костю, Верушку целую на «кунчик». Вера всегда маленькая женщина. Какое счастье, что ты прислала мне свой запах. Целую. Orasempre.