День 49 1 Февр. /19 Янв.

Милая Радость! Когда Дудкин немного успокоился, мы пошли с ним на почту сначала, потом в Институт, где нашли объявление «великого Вильгельма»1022, что он простудился и охрип; отчего Дудкин пришел в непонятную радость, говоря: «Если такая труба, как Дерпфельд1023, охрипла, отчего не осипнуть моей дудке?» Ищет оправдаться в поэтической импотентности. Я предоставил его самому себе, увидев Kolbe. Он отсутствовал последнее время: ездил на Левкаду, где нашли, роя канал, надгробные — неважные — надписи. Я говорил с ним об инциденте с экстренной лекцией Вильгельма: пусть–ка ему расскажет. Kolbe сделал наконец признание, что знает меня с Берлина. Он был библиотекарем в нашем Институте, когда я подавал свою диссертацию. Он знает хорошо моих бывших товарищей — Мюнцера, Кригера, Heinze, Мейера (теперь берл<инского> приват–доцента)1024и т. д. и довольно говорил с ними обо мне;«традицияо вас, — говорил, — сохраняется, в Институте». Теперь Институт очень разросся, особенно благодаря деятельности Виламовица.

Я был, как и Дудкин, очень рад, что лекции не будет, и пошел домой попить. За завтраком получил каллиграфическое письмецо Леонарда, которое все же перепишу для тебя древними буквами1025. Дома, событием дня был абажур, подыспиленный Фотини, чтобы не нужно было его подрезывать — предмет общего восхищения1026.

Из календаря узнал о смерти своего берлинского знакомого, математика Петра Мих<айловича> Покровского1027. Сказано, что умер он 45 лет, что меня удивило, но это он — киевский профессор. Оказывается, он стал очень известным ученым. Вспоминаются мне его дурачества и комические особенности (напр<имер>, невинные обиды), наши споры о Бисмарке и Немцах, немецкий пансион, где я его устроил, упомянутый Heinze, данный ему мною в учителя немецкого языка… Покровский был славный, симпатичный человек. Вижу его как живого, — его светлые глаза, манеры, — его папироски…

День 50. 2 Февр. / 20 Янв.

В Институте застаю семью Дерпфельдов, занятую устройством сцены возвышенной части библиотеки между колоннами. Д<ерпфельд> объясняет, что сегодня у них домашний спектакль; относительно простуды говорит, что теперь лучше. Занимаюсь до завтрака. Вижу объявление Британской Школы: open meeting1028во вторник, Evans — «Knossos»1029. Конечно, побегу слушать о Крите; боюсь только, что не пойму оратора. Идя через пинету домой, вспоминаю, как шел так же 7 недель тому назад. «7 недель» — сегодня воскресенье — говорит мне меньше, чем «2 Февраля». Февраль (от него осталось 26 дней всего), Март, потом месяц странствий, потом…

Сегодня Фотини носит твою брошку, которая ей очень нравится, и над твоим портретом — свежий душистый левкой. Хочет тебе писать, но я говорю: подождите письма.

День 51. 3 Февр. / 21 Янв.

Дорогая девочка, сегодня капризничаю — соскучился по тебе, сижу с календарем, отсчитываю дни и недели и делаю и испытываю прочие глупости. Утром в Институте; в 5 час<ов> также (лекция о театре). Через две недели предполагается экскурсия в Сикион. Шрадер болен, в постели; завтра на Акрополь не идти.

Население дома увеличилось пэди, о кот<ором> раз уже упоминал. Зовут его Коста (Константин). Фотини говорит, что он большой лгун и нехороший мальчик. Ему уже 12 лет, несмотря на его микроскопический вид. Она учит его, и я слышу, как он молится и она его поправляет. Теперь он одолевает длинное «Верую». Сирота он, без матери и без дома; сын крестной дочери Гонимоса или что–то подобное. Передо мной он зарекомендовал себя тем, что 20 лепт, данные ему мной за несение рога изобилия с почты, употребил на сахар… с коньяком. Фотини мне строго запрещала ему давать деньги, и теперь очень негодует на коньяк.

А Лулу ведет очень развратную жизнь.

А я — очень тоскливую.

Что ты не пишешь об ловокатских1030лукуми? Ты, кажется, их съела.

Что твои πάθη1031у дентиста, которые меня и мучат и беспокоят? Прости, что все еще не купил гимн.

4 Февр. / 22 Янв.

Целую Радость. Какое скучное письмо! Напиши Беляевым. Целую, иду на почту.

В.