День 94. 18/5 III. 10 ч. веч.

Oh! ah! quel aromat!

F. Μ. Ostroga1806.

Милая Радость, только что окончил чтение богатой корреспонденции, полученной часа полтора тому назад1807и принесшей мне столько ласки и столько разнообразных впечатлений; еще взволнован, еще не огляделся; пишу несколько строк и поручу их Ангелу.

Мой день. Утром лекции Шрадера не было — он уже кончил свой курс, да вдобавок опять, бедняга, болен. Несмотря на легкий дождь, Дерпфельд, приехавший с Левкады вчера вечером и пользующийся тремя–четырьмя днями до своего возвращения на Левкаду для двух лекций и реферата на завтрашнем заседании, — собрал нас у Дипилона на «античном кладбище»1808: практич<ескими> занятиями у Вильгельма пришлось пожертвовать. Потом брал свой греч<еский> урок: интересно беседовал с моим, право же премилым и совсем не глупым, юношей. Между прочим, он сообщил, что был выгнан из кипрской гимназии ее властями, держащимися правительственной (английской) партии, за политическую агитацию в деревнях, где он выступал оратором, в пользу идеи соединения с Грецией. «Ординарным» я назвал его недавно совсем несправедливо; только он вовсе не «ученый дурак» (чту меня иногда раздражает в людях — т. е. раздражает отсутствие ученой дурости, а не дурость), зато [очень] вообще довольно развитой и [мыслящий] тонкий мальчик, который тянется к искусству и мысли. Это несомненно. Ему очень хотелось бы в Женеву, чтобы научиться по–франц<узски> и, б<ыть> м<ожет>, изучать философию и психологию: он мечтает об этом, разглядывая мой чудесный альбомчик… Между прочим, он сказал про Сережу, что он навернооченьумный и талантливый (πνευματικός, ευφυής)… Ай, ай! полторы страницы из обещанных «нескольких строк» ушли на Кириачка! Правда, недостаточная месть за многостраничного Феликса… Однако я (хоть и обеспокоен твоим проектом привезти его в Грецию) — больше чем просторадего успеху у женевских критиков! Его похвалили сдержанно, нооченьвеско. О, если бы он оказался в самом деле большой талант!.. Желаю этого впрочем совершенно бескорыстно, п<отому> ч<то>, кажется, вижу, что он не симфонист и едва ли склонен вообще к большому стилю; он вероятно больше всего лирик, как Шопен, и боюсь, кроме того, что он слишкомпоэт–лирик, чтобы отдаться чистой музыке, как Шопэн <так!>, чтобы не нуждаться в лирическом тексте (а в моей «Книге Лирики» таковых не имеется), — словом, чтобы переступить границы Lied’a1809. Да и желать этого не нужно, п<отому> ч<то> и в этих границах довольно места, чтобы сделатьвеликое.— Ты спрашиваешь, что тебе разучить для меня. «Auf dem Wasser zu singen»1810Шуберта.

За Анюту подаю голос без всякого колебания и не в силу долга, а в силу привязанности. Это последнее значит больше, чем все другое. Бояться ее нечего, ее мы ведь не знаем иначе как im Werden1811, теперь уже она опять другая и она — понимающая, гибкая.

Радость, прерываю себя — поздно, на этот раз довольно. Целую как люблю. Сегодня твой портрет en trois quarts1812— наименее удачный. Но люблю все три, которые Вера велит поцеловать. Целую и благодарю ее самое. От Кости еще пока ничего нет! Твой Вяч.

Пока что, — передай мою горячую благодарность и привет Оле. Цветик — из сада?