30‑й д<енъ>м<ужества>. 1 1/2 дня. Понедельник. Cena.

Дорогая моя, 1 1/2часа тому назад отослала тебе письмо, пропела несколько арий и романсов: 3 арии из «Carmen» и романс Даргомыжского «Я всё еще его, безумная, люблю»589(это я пела еще на Тверской590) (Острога любит и интересуется Даргомыж<ским>)

(Мне помнится, когда–то и ты, Дотя, говорил, что его любишь) (но я ничего тебе не пела его) (Довольно скобок) — позавтракала, и вот я наверху с двумя печками: круглая кафельная топится дровами, круглая керосинка пыжится нагреть 4 1/2-градусную (обычную по утрам) температуру нашей светелки. Но не бойся, Маруся настояла на топкедровами,а не брикетами, и вчера во время театра моего сама истопила печь, и к вечеру было 12 1/2°! Но не в этом теперь дело. У меня такая масса есть, о чем с тобой поговорить и того и другого, и еще, и еще другого, что не знаю, с какого конца приняться! и оттого была в отчаянии отсылать так резко незаконченное письмо, и оттого тотчас принимаюсь вновь писать тебе, вместо того, чтобы пользоваться несколькими чудно свободными часами — до 5 1/2 — урока музыки (Маруся обещает сходить к отцу, у которого, бедняги, никто не был с прошлого Четверга, а сегодня Понедельник!). Ай, ай.. вдруг вспомнила 2 1/2 часа. Только написала «Ай.. ай», и пришла Маруся перед своей лекцией и принесла каталог, чтобы выбрать книгу для дедушки из библиотеки Richard. Она всегда так добра к старику и меняет ему книжки, когда он присылает нам книгу.

После Маруси меня осенила внезапная «идея». Я вспомнила Сестрорецк. Бросилась в кухню. Кристина сварила мне клейстеру, и я замазала белыми полосками бумаги дверцу печки. Теперь она топится герметически: уже труба остыла, а сама вся накалилась, что не дотронуться!! Вот смех–το! Маруся вчера торжествовала надо мной, что научила меня топить, нашла же способ согреть мою комнату, из которой мне вчера утром перед театром пришлось после 2‑х часового утреннего «писательства» — выбежать со слезами и переодеваться в театр внизу у саламандры и пить Марсалу591. Ну, а сегодня, вот как вернется она из университета, я ей и преподнесу свою «идею» исполненную и, таким образом, перещеголяю ее.

Но теперь возвращаюсь к «Ай, ай». Забыла. Забыла, что ты, гадкий матик, не присылаешь мне моего гимна национального Румын592. Я писала тебе, что это его мелодия, столь простая и дионисическая, которую мы с тобой так любим. А слова его вроде: «Встань, Румын, враги идут!» Дотя, пришли, молю тебя, раздобудь. Вот я в какой–нибудь понедельник преподнесу новинку. Кстати, суббота Mme Zibelin, кажется, des blagues593. Острога сказал, что у неехоры,что она заведует хорами и, верно, в оперу Массенэ будетхорыготовить. Верно, поэтому, после того, как она услышала мой голос, то уже не повторяла приглашения, а сама с радостью приняла мысль устраивать музыкальные понедельники у меня и иногда у себя, так как имеетдварояля, и один хороший, лучше нашего. При умном отношении к делу не выйдет ли чего изнашихпонедельников, т. е. со временем не притянем ли через Острогу — профессора консерватории — каких–нибудь еще музыкантов и не удастся ли мне петь где–нибудь интересно…. ну, увидим, пока что очень приятны наши интимные вечера. К сожалению, сегодня не состоится, разве только с одним Острогою. Это уже не то. Mme Zibelin в постели — больна и очень огорчена. Острога хорошего мнения об ее артистичности. Я не очень огорчаюсь сегодняшней неудачей, потому что не успелавполнеприготовиться, т. е. pour une audition594перед артистами, а не публикой знакомых и благожелателей! Ещекстати(теперь, когда пишу это слово, всегда вспоминаю нашу с тобой о нем контроверзу595). Дотя, итак, кстати: не приготовилась, конечно, не из лени или небрежности, а вследствиегнусногогорла. Ведь не могу ипетьиговорить.А как молчать! C’est ridicule et c’est méchant596изображать дурацкую артистку и не говорить с детьми, не веселить их, не разбирать их делишки, не рассказать чего им и девушкам, вообще быть кикиморой. А между тем, приходится стараться отвешивать все свои слова, и то как поговоришь, то горло начинает болеть до сжимания сердца особенною неприятною болью, как усталый мускул, ломящею. Вот гадость–то! Маруся стала мне немножко, очень нежно массажировать горло. Думаю, вреда не будет, а мне необычайно приятно. Так смешно, точно я кошка; чистое наслаждение. Ну, теперь хочу говорить о неприятной вещи: это дело Костиного воспитания. Something is <w>rong597в нашей системе. Скажу всё en grands traits598: Мальчик недурен душою. У него есть сердце, есть порывы к добру, есть правдивое сознание своей дрянности. Но в нем сидит дух непослушания, дух, который верно определила Mme Cuchet: «Се qu’il déteste le plus au monde: c’est d’obéir. Cela lui fait mal d’obéir»599. Это верно. Значит, первое: непослушание систематическое. Второе: дерзость тоже систематическая. Третье: самооправдание, ведущее к систематической ленивости. Вот три черта, три одержа <так!> этого несчастного мальчика. И их результат: домашний ад ему и окружающим. Он сам несчастен глубоко и глубоким чувством недовольства собою и постоянными довольно жестокими наказаньями (лишение тележки, лишение катка, лишение прогулки в горы, лишения визитов к дедушке, лишения слова за столом, задачею постоянных учений басень <так!>, списыванием и бранью, бранью, бранью…)

Окружающие несчастны постоянным état de guerre600. Нервы напрягаются в высшей степени, и весь дом оглашается криками, ворчанием, остальные дети соблазняются в гнев и грубость, взрослые подчас в удары или же тратят нервные силы до истощения, до вреда для себя, как бедная Маруся, например, которая сегодня после завтрака перед лекцией пришла вся дрожа ко мне и сказала мне: «Я вся дрожу. Я заставляла Костю учить экзерсисы для Остроги. Он ихне хочет делатьи срывает руки с рояля, и ворчит, и дерзит! Я ему сказала, что он не будет допущен к уроку Остроги, пусть тот займется с Верой одной». Недопущение к уроку —болезненный позордля этого в некоторых отношениях сумасшедше (как я была) самолюбивого мальчика. А вчера еще вечером, когда после молитвы Маруся не хотела прощаться с Костей (тоже за предшествовавшее непослушание, и всё по пустякам, по мелочам), он весь собрался жалким комочком в ногах своей постели, и молил, и рыдал слезами раскаяния, отчаяния, жаждал любви, ласки, примирения. Вот сегодня я размышляю и думаю: something is <w>rong. Нельзя так продолжать: разврат для него, и счастия нет, мука для других, и результатов воспитания нет. Eщe не знаю, что делать. Но одно ясно. Не должно быть, чтобыдвачеловека(МарусяиMiss Bl<ackwell>)итретийen cas d’urgence601— я, ежедневно и почти постоянно были (первые двое) заняты, напряженно заняты одним 9-тилетним тварёнышем.C’est absurde602.Ясно, что это абсурд. Но где выход? Здесь что–токрупноене в порядке. Надо обдумать. Первая моя мысль вот какая: разузнать об одной школе Mr Thudichum. В ней воспитывался Жуковский. Это пансион по дороге к Vernier603. Можнополупансионером.Поеду к Жук<овским> все узнать. Может быть, дисциплина большой,мужскойшколы (но не college с его сбродом и грязью) заставит этого мальчика согнуть свою непокорную спину и понять,чтоесть жизнь. Словом, моя идея в том, что его школа никуда не годится. Я видела учительницу–надзирательницу. Это хорошенькая, совсем полуребенок, куколка, которая трогательным голоском жалуется: «Il ne veut pas obéir, il repond toujours»604и т. д. Итак, 1) надо строгую, мужественную школу, чтобы в нем проснулся страх и уважение (awe605— по–английски) 2) лучше ему меньше быть дома и, так как мы решили никогда не отдавать мальчиков впансион,то попытатьсяна весь деньего устроить под ферулой школьной. Надо попытать счастие. Он расстроил Марусино здоровье. У нее больное сердце!

4 1/2 Cena. После чаю. Вот вернулся Костя, выслушал свой приговор и поплелся наверх весь в слезах, печальный, подавленный. Ужасно вечно лицезреть такое состояние ребенка! Самое ужасно<е> — это ему отказ от урока Остроги. Маруся было предложила мне продержать его в страхе и простить в самый момент прихода Остр<оги>, но я не согласилась на это и уговорила Марусю выдержать во что бы то ни стало наказание. Маруся принесла мне «Petits poèmes en prose» Baudelaire606и я сейчас собираюсь почитать. Она же, выпив чаю, уже убежала к отцу с книгой Легенд Гебгарта «Au son des Cloches»607. Это рекомендовали усиленно в библиотеке. Видела мельком: там легенда о Thamos Le grand Pan est mort608. Но стиль: я прочитала 3 фразы какие–нибудь d’un mauvais France609, кажется.

6 1/2 час<ов> веч<ера>. Hall, стол под газовым рожком. Дотя, Острога не пришел. Или болен, бедняга: у него только что была influenza610, и он был неосторожен: выходил за заработком на уроки. Но я надеюсь, что это не то и что скорее он всё ждет вдохновения на стихотворения Moréas611. Дотинька, бегу наверх, далеко не досказав тебе всего, что хочется, оставлю на завтра, а то ни строчки не напишу в роман. А этого не хочу суеверно!

Вот я наверху. Вера и Christie Strachan учат у себя географию к завтрашнему дню. Miss Bl<ackwell> как заметила, что я пошла наверх, бросилась вниз, чтобы разучивать мне аккомпанемент Даргомыжского. Он легок, и я ей его указала. Она не могла до сих пор еще ни разу аккомпанировать мне. Костя переплетает картоном свои школьные книги с удивительной выдержкой и искусством. Маруся у дедушки. Оля шьет в кухне. Кристина стряпает. Целую.612

8 1/2 утра 31-ого дня мужества.

Бегу на трам в Женеву. Хочу расспросить на почте, не удастся ли обозначить адрес рути613на Lloyd614, чтобы ты получил 10 Февр<аля> н<ового> ст<иля>.

Целую бесконечно. Люблю свово <так!> матита. Лидия.

Много еще есть что сказать.