Психологическая и религиозная структура Библии, определяющая все ее умопостигаемое содержание, определяет и общую форму ее словесного выражения; можно говорить о языке Библии. Конечно, слова меняются с течением времени в библ. книгах так же, как в ч-ческих; но сила вдохновения такова, что ею проникнуты не только идеи, но и сами слова, их выражающие. Оказалось возможным установить евангельское κοινή, т. е. «общий язык», посредством к-рого выражается НЗ-ное Откр.; а эта κοινή находится в тесной зависимости от яз. LXX, т. е. греч. пер. Библии, к-рый в свою очередь «передает», приспосабливая его, евр. текст ВЗ. Не указывает ли такая непрерывность на существование, по крайней мере для чисто богословских понятий, настоящего технического языка? Один этот факт мог бы уже оправдать ту формусловаря, к-рую мы дали нашим очеркам по богословию. Речь идет здесь не только о чистой семантике, но о речи экспрессивной, сотканной из образов и символов. Конечно, для многих наших современников встает вопрос о том, какое значение этот язык сохраняет для нас, людей другого типа мышления. Нужно ли в наши дни возвещать о тайне неба посредством тех же самых образов, к-рыми пользовался НЗ: *рая и небесных сфер, расположенных одна над другой, пира и брачного торжества? Можно ли еще говорить о *гневе Божием? Что означает «восхождение» Иисуса Христа на небо и Его сидение «одесную Бога»? Довольно легко достигнуть согласия относительно содержания «библ. богословия». Но не нарушится ли это согласие, когда нужно будет определять, в каких формах это богословие выражается? Не следует ли подвергнуть «демифологизации» язык Библ. для того, чтобы проникнуть в суть Откр.? Соединятьсловарьибогословие— не значит ли это продолжать некую вредную иллюзию? Не претендуя разрешить здесь общую проблему «демифологизации» языка, мы хотим лишь отметить, на двух разных уровнях глубины, в каком смысле этот язык является посредником истины.

1.Образы и язык.— Лицом к лицу с Бож. Откр. ч-веч. ум реагирует в двух противоположных направлениях. С одной стороны, он старается описать как можно проще событие, принесшее ему Откр.; с другой стороны, он ищет наиболее точной формулировки, чтобы выразить догматическое содержание Откр. Обе эти стороны — и экзистенциальное описание события, и эссенциальная формулировка его умопостигаемого содержания — обусловлены культурной средой, в к-рой они возникают, и не гарантированы от искажений. Но опасность в обоих случаях различна: описание события может быть сведено к простому буквальному отчету, лишенному всякого духовного содержания и не дающему духовной опоры для принятия его верой; вероучительная же формулировка, оторванная от породившего ее события, может снизить тайну до уровня отвлеченной игры ума. Язык Откр, предполагает этот двойной способ выражения, и отвлеченную формулировку, и образное описание. Но хотя в нем употребляются такие «твердые формулы», как символы веры (Втор.) или определения веры (посл. Евр.), он чаще представляет собою экзистенциальное описание, указывающее в образной форме на тайну Завета, к-рой живет народ Божий. Первая проблема — не в «демифологизации» этого языка ради приспособления содержания к современному мышлению, а в нахождении путей, ведущих к здравому пониманию этого содержания.

На низшем уровне находится простая метафора; так, Исаия описывает дерево, колеблющееся от ветра… Хотя метафора, как таковая, может обогатить словарь Откр., она не передает Откр, непосредственно. Оторванная от породившего ее первоначального опыта, применяемая в зависимости от вкусов и фантазии, метафора, когда она служит для выражения Откр., представляет собой всего только некую оболочку, к-рую всегда можно заменить другой. Но нам трудно даже себе представить, какое важное место занимает эта оболочка в библ. речи. Дело в том, что первоначальный образ, заключенный в метафору, сохраняет для семитов всегда живую силу внушения. Когда мы по–русски говорим, напр., о «даче» (загородном доме), мы едва ли еще вспоминаем о ее первоначальном смысле: «участок земли, пожалованный царем». Тогда как для семитакабод— *слава, хотя и приобретает постепенно значение излучающегося сияния, сохраняет всегда на заднем плане и представление о массивности и богатстве: вот почему ап. Павел говорит о «весе славы» (греч.), уготованной избранным на небе.

Наряду с этой устойчивостью образа, связанной с определенным культурным явлением, можно наблюдать и жизнь этого образа, жизнь, вдохновляемую духом, сохраняющим подлинный смысл через все многообразие выражений. Это явление в особенности заметно в пер. LXX. Иногда в нем употребляется греч. слово, имеющее явно иной смысл, но с тем, чтобы влить в него полноту значения евр. слова. Так, напр., евр. словокабодпередает греч. δόξα, к-рое в противоположность представлению о реальном весе, означает «мнение», молву. Иногда переводчики избегают такого слова, к-рое своим культовым оттенком могло бы вызвать недоразумение:берака— *благословение передается не словом εύφημία, а словом εύλογία; хотя второе не более чем первое выражает оттенок активности словаберака, оно имеет преимущество быть нейтральным и всюду применимым. Иногда греч. слово уточняет двойственный смысл еврейского. Διαθήκη означало «акт, к-рым кто–либо распоряжается своим имуществом (завещание) или заявляет о своих решениях, к-рые должны стать обязательными для других». Передавая так евр. словоберит, означающее собственно договор, контракт, перевод LXX подчеркивает «трансцендентность» Бога и Его снисхождение, благодаря к-рому возник израильский народ и его Закон. Такое мастерство языка показывает, что слово менее важно, чем дух, к-рый его проникает и прокладывает через него свой собственный путь. Но в этом мастерстве есть в то же время признание беспомощности: никакой ч-ский язык не может передать опыт богообщения; Бог неизбежно находится по ту сторону образов и метафор. Сохраняя образы и считаясь в то же время с их ограниченностью, язык Библ. обладает исключительным свойством оставаться конкретным средством выражения, укорененным в ч-ском опыте, и посредством этих материальных образов выражать реальности духовного порядка. Так напр., каждый из образов *блаженства и *воздаяния вызывает представление о земном счастье, к-рое ч-к испытывает как телом, так и душой. Когда *надежда Израиля становится более духовной, эти образы не исчезают; но теперь они не столько прямые выражения переживания счастья, ожидающего ч‑ка, сколько символы более высокой надежды, ожидания Бога, не поддающегося прямой словесной передаче. На этой стадии образ и метафора становятся постоянными опорами Откр.; сами по себе они не обладают «откровенной» силой, но благодаря их развитию в исторической перспективе, ассоциациям и отголоскам, к-рые они вызывают, они становятся посредниками Бож. Слова. Уже поэтому нельзя пренебрегать ими.

2.Символ и опыт.— В отличие от метафоры, к-рую можно переносить в любую область выражения, библ. символ остается в постоянной связи с породившим его Откр. АвторыСловарястремятся показать, каким обр. космические элементы, переживаемые народом события и даже житейские обычаи включаются в диалог, в к-рый Бог вступает с ч-ком. Они — отзвук Слова, обращенного Богом к ч-ку; Бог говорит ч-ку чрез творение и чрез историю, к-рою Он руководит.

Так Библия не различает двух видов небес, из к-рых один материальный, а другой духовный. Но она в небе видимом открывает тайну Бога и Его дела. Конечно, первое небо и первая земля должны исчезнуть; но, пока они существуют, небо и впечатление, производимое им на ч‑ка, необходимы для выражения трансцендентности и близости Бога небесного, напр., образного представления вхождения Иисуса в славу: «Мы видели Его восходящим на небо» (Деян 1.10, 11). В Вавилонской мифологии дикое и страшное *море олицетворяло беспорядочные хаотические силы, усмиренные богом Мардуком; в Библии оно только — подчиненная тварь, хотя и сохраняющая черты враждебных сил, к-рые Бог победит, осуществляя Свой замысел, и напоминающая в этом аспекте державу Смерти, угрожающую ч-ку. Так же дело обстоит и с большинством космических реалий — землей, камнем, скалой, горой, пустыней… Будучи всегда непосредственно подчинены верховной власти Бога Творца, они имеют полноценное значение символов Откровения.

Подлинное же значение библ. символа заключается в его связи с событиями спасения. Так, *ночь — символ, общий для большинства религий, в качестве двойственной реальности, страшной как смерть и необходимой как время рождения миров. Библии не только известна эта символика, но она принимает ее в исторической перспективе, к-рая одна дает ей подлинный смысл. Центральное переживание, когда Израиль уразумел таинственный смысл ночи — это опыт пасхальной ночи. Из ряда других символов (*облако, *день…) остановимся на символе *пустыни. Народ должен пройти через безотрадную Синайскую область; но опыт этого странствования не дал пустыне значения в себе и не создал мистики ухода в пустыню. Бесспорно, пример Христа и НЗ-ое учение показывают, что христианин в каком–то смысле продолжает жить в пустыне; но этот образ отныне связан не с внешним поведением ч‑ка, а с его жизнью в таинствах. Символ пустыни от этого не суживается, а остается необходимым, чтобы выразить подлинный стиль христианской жизни.

События, переживаемые народом Божиим и усваиваемые языком Откр., не являются, следовательно, простыми метафорами, к-рые можно отбросить как уже ненужный трамплин: они сохраняют свою посредническую роль. При мысли об египетском *рабстве или о вавилонском *пленении христианин осознает свое состояние искупленного из рабства грешника; крещеные — это уцелевшие от *потопа; духовно *обрезанные — иудеи по духу; они *распяты для мира и его похотей; они питаются истинной *манной; они — истинные дети Авраама. В виде символов история как бы вошла в язык Откр., и этот символич. язык продолжает сохранять исторический смысл и напоминать нам о нем.

Наконец, в этот язык входит и сама ч-ческая деятельность, с тех пор как она была усвоена Сыном Божиим. Труды земледельца, от сева до жатвы, иллюстрируют историю царства Божия. Все действия и состояния ч‑ка питание, работа, отдых, сон — говорят о реалиях Божиего мира. Брак, материнство, рождение, болезнь, смерть — все это исходные точки, помогающие ч-скому духу приблизиться к невидимым тайнам. Символ — это избранный путь для выражения встречи ч‑ка с Богом, приходящим к нему; и когда он довел ч‑ка до тайны, он вместе с ним погружается в безмолвие.

3.Слово, ставшее плотью.— Итак, Сын Божий, пришедший обитать среди нас, окончательно и полностью оправдал символический язык Откр. Слово, ставшее плотью, есть уже само Откр, в действии. Им осуществляется совершенное слияние слова и дела: каждое Его слово есть действие, каждый Его поступок говорит нам и зовет нас. По выражению бл. Августина: «так как Христос есть само Слово Божие, каждое действие Слова есть для нас слово (etiam factum Verbi, verbum nobis est)». В Нем приобретают смысл и самые малые реальности, и самые славные события в истории отцов. Завершая их, Он открывает их истинное значение. Путем обратным тому, к-рому следует ч-ское воображение, когда оно превращает реальность в метафору, Иисус Христос выявляет образную ценность всякой реальности, предшествовавшей Ему и Его возвещавшей. Отныне наши земные реальности являются символами единственной Реальности — Слова, ставшего плотью. Ни хлеб, ни вода, ни путь, ни дверь, ни человеческая жизнь, ни свет не являются непреходящими «реалиями», обладающими окончательной ценностью; их основное назначение — символически говорить нам об Иисусе Христе.

XLD