«В могилке, думается, все сохранно; а воздух — что? дым, или зола?.. Разнесло ветром — ищи его».

(«Русск<ий> Вестн<ик>» 1898 г. № 1, статья Кожевникова «Любовь погибает»).

I

Мы слыхали, что недалёко от Воронежа отыскана каменная баба438, которую предполагают поставить при входе в музее, поэтому считаем необходимым сказать несколько слов о том, какое значение имеют эти бабы.

В только что вышедшем IV–м томе трудов археологического съезда, бывшего в Москве, помещён реферат Ивановского, в котором говорится, что на месте, где сжигался умерший, ставилась каменная баба, подобие умершего, с сосудом в руках, куда был собран пепел сожжённого, который, по верованиям народов, практиковавших огненное погребение, будет воскрешён439. Бабы, в руках которых нет сосуда, будучи также подобием умершего, делались из самого пепла сожжённого, смешанного с глиною, делались, следовательно, из такого материала, который, как и камень, в огне не горит и тлению не поддаётся. Таким образом, каменные бабы суть языческое свидетельство о воскресении, идущее из глубокой древности, и если не от предков наших, то от наших земляков, живших здесь в незапамятные ещё времена. Свидетельство это тем важнее, что идёт от тех, которые тела своих умерших сожигали, и тем не менее, как оказывается, и у них погребение имело смысл воскрешения. Потому–то и было бы весьма своевременно ко дню св. Пасхи, когда всем сущим во гробах даруется жизнь, поставить у входа в местный музей каменную бабу. Для музея вообще — такой памятник, как каменная баба, указывающий на смысл и значение музеев, составляет необходимость; музей же города, как Воронеж, находящегося в полосе каменных баб, без такого памятника совсем немыслим. Музеи, эти хранилища останков прошлого, созидаются обыкновенно теми, в коих нет уже живой веры, как у людей простых, у народа; но этим–то самым интеллигентные созидатели музеев и опровергают, большею частию и сами не замечая того, своё неверие. Существование и чрезвычайное, повсеместное, можно сказать, распространение в наш маловерный век музеев440доказывает неискоренимую потребность, жажду возвращения жизни умершим, всему прошлому. Отвергнутая в одном виде, она, эта потребность, или, вернее, нужда, является в другом, ещё более сильном, могучем виде; отвергнутая как пассивное, она является как активное, как дело, которое даёт смысл и цель нашей суетной и пустой культурной жизни. Не удивительно ли, что считаемое нами за суеверие у народа получает смысл у людей, достигших крайних пределов отрицания, и хранение оказывается не тщетным, хотя и не безусловно необходимым не для веры только, но и для знания, которые (т. е. вера и знание) не составляют противоположности, и вражда между ними есть временное лишь недоразумение. Для знания, ставшего орудием веры — которая не представление только, но осуществление чаемого, по глубокому определению ап. Павла, — никакое разложение, никакое рассеяние препятствием быть уже не может. Не говоря о других, напомним о письме Достоевского, помещённом здесь же, на страницах «Дона», в № 80–м 1897 г., в коем возвращение жизни предкам поставлено долгом всего рода человеческого441, а это наводит на вопрос, — достоин ли человек, сыны человеческие, того, чтобы видеть в них орудие Божие в деле воскрешения. Таким образом то, на что надеялся, очевидно, народ, сохраняя тщательно, ревниво останки умерших (вспомним угрозу скифов Дарию, если он осмелится коснуться их могил442443), получает великий смысл. В недавно произведённом г. Кожевниковым опросе («Любовь погибает» — «Русск<ий> Вестн<ик>», 1898 г. № 1) народ, как один человек, выразил ужас пред сожиганием трупов умерших (кремация)444полагая, конечно, что сожжение может воспрепятствовать воскрешению, и нет сомнения, что недопускающие огненного погребения отличаются наибольшею любовью к отцам и наибольшею надеждою на воскрешение, но и те, однако, которые огнём разрушают тела своих отцов, не лишены ни любви к отцам, ни надежды на воскрешение, — каменные бабы свидетельствуют об их любви и уповании.

Человек, т. е. сыны человеческие, поставлены были от самого появления смерти — этого таинственного явления, оставшегося и до сих пор такою же сокровенною тайною, — в страшную необходимость — или отцов зарывать, скрывать в недрах земли, или же погубить детей, потомство, от которого, по глубокому верованию всех народов, зависит существование или возвращение жизни всем предкам, что составляет глубочайшее убеждение и русского народа, как это доказал опрос г. Кожевникова. Но и зарывая по физической необходимости разлагающееся, смертоносное тело отца, сын человеческий, по необходимости нравственной, которая не выносит утрат, тотчас же восстановляет зарытого, погребённого, ставя его подобие из вещества неразрушимого, как бы бессмертного. Такая же, конечно, физическая необходимость вынуждала и кочевника сжигать труп умершего, а необходимость нравственная заставляла его тотчас же по сожжении восстановлять умершего, ставя его подобие из оставшегося от сожжения пепла, смешанного с глиною, или же из камня, т. е. кочевник воскрешал умершего, насколько мог и умел.

Музей, принимая в себя памятники превращённых в пепел и дым, разнесённых ветром, а вместе, как всенаучный, соединяя в себе знания, обнимающие наблюдениями весь мир, а также знания разлагающие и воссоединяющие, может не терять надежды раскрыть и воссоединить даже несохраненное и рассеянное. Итак, каменные бабы есть народное, языческое свидетельство о воскресении, а музеи — свидетельство о воскресении светское, и надо прибавить: насколько свидетельство народное о воскресении — вольно, настолько же свидетельство светское, интеллигентное — невольно, а для многих даже и бессознательно. Остаётся пожелать, чтобы в музее в святые дни воскресения и народ, и интеллигенция примирились и объединились в общем чувстве, мысли и деле.

2 апреля 1898 года

II

Замётку о каменных бабах, т. е. об образах умерших, как о печальной замене того, что скрыто в землю или сожжено и рассеялось, эту замётку, приготовленную ко дню св. Пасхи, т. е. ко дню действительного воскресения, пришлось отложить до дня антипасхи, до дня, когда любящий ученик, готовившийся и призывавший всех умереть с Ним, их любимым Учителем, не хотел верить свидетельству всех своих собратий, видевших Господа воскресшим, не хотел верить, потому что сам хотел видеть, слышать Его, осязать язвы, нанесённые Пострадавшему за них и за всех445. «Пойдём и умрём с Ним», — говорит Фома, когда Христос возвращался во враждебную ему Иудею, куда призывала Его смерть друга, чтобы за возвращение жизни ему положить свою собственную446, — так как Иудея в то время находилась под управлением бездушных отрицателей, даже ожесточённых врагов воскресения — саддукеев, которые искали убить Христа за одну лишь проповедь о воскресении, — что же должно было вызвать в них самое дело?!.. Сомнению этого любвеобильного апостола — сомнению святому, ибо в нем кроется горячая любовь, — и посвящена неделя, начинающаяся днём антипасхи, посвящена как будто в предведении будущего, т. е. нашего времени, которое в лице немецких философов и французских популяризаторов всюду разгласило, будто Христос воскрес лишь в простодушных, т. е. чистых, душах галилейских рыбаков447. Впрочем, это провозглашение свидетельствует несомненно лишь о том, что Христос умер и не ожил в душах тюбингенских книжников и профессоров, профессоров этого отживающего поколения (декадентов). Да и как бы Он мог ожить в них, когда и сами они жизни в себе не имели! Пронеслось это безотрадное слово о недействительности воскресения и у нас, лишив многих всех упований — всего, во что они верили и что любили, ибо, если Христос не воскрес, т. е. воскресение недействительно, то и все наши утраты воскреснут лишь в мысли и душе, и никогда мы не увидим и не услышим больше наших отшедших. Забыть о них, жить лишь для себя (memento vivere) звала эта нерадостная весть, этот эпикуреизм или отживший, бездушный, опошлившийся платоновский идеализм. Можно было страшиться, что начинается уже то охлаждение любви, на которое указывается в евангелии как на начало конца, на начало кончины мира. «Любовь погибает!» — слышим мы в недавно и так неожиданно, а вместе и своевременно вышедшей статье г. Кожевникова («Русск<ий> Вестн<ик>», 1898 г., № 1–й). К счастью, однако, статья, под возбуждающим столь безотрадное чувство заглавием, свидетельствует, напротив, что любовь не только не погибла, но сохранилась во всей неприкосновенности и чистоте. Несмотря на все соблазны городской жизни, народ, как оказалось, остался верен своим первобытным, не двоеверным, как говорят учёные, а истинно христианским чувствам. Статья заключает в себе опрос, сделанный г. Кожевниковым, простых людей из народа по вопросу о кремации, т. е. о форме погребения, которая с точки зрения интеллигенции, как всякие формы и обряды, не только ничего важного, но и вообще никакого значения не имеет и иметь не может448. А между тем народ в сожигании умерших усмотрел посягательство на то, что для него всего дороже, так что с кремациею для народа вся жизнь утрачивала всякий смысл, самое рождение и воспитание детей теряло значение, делалось не–нужным449. Очевидно, народ верит, что, хороня умерших, сберегая частицу их праха, он делает возможным, облегчает потомкам возвращение жизни их предкам, т. е. им самим (живущим), их отцам, дедам. В сожигании же народ усмотрел противодействие возвращению жизни; сожигание ему представляется самою страшною карою, наказанием, какому, например, народ подверг самого ему ненавистного самозванца–паписта450, который хотел сынов отвратить от отцов, т. е. представляется карою за самое тяжкое, по народному представлению, преступление. Таким образом, Кожевников своим опросом открыл в народе то, чего искали многие — в числе их были Гоголь, по–видимому и Толстой, — но найти не могли. Это было со стороны Кожевникова целое, можно сказать, открытие, и сам Кожевников, надо думать, не ожидал, что он вызовет народ на такую плодотворную откровенность. А что Кожевников затронул самую глубь души народной, это доказывается тем, что каждое слово Кожевникова, касавшееся темы опроса, в каждом его собеседнике из народа вызывало потоки речи.

Теперь только становится понятною вся преступность торга мёртвыми душами — эта симония, самая преступнейшая из всех симонии. Преступность этого торга не понимал во всей её силе, по–видимому, и сам автор, и ещё менее — его критики, ибо они, как и сам торговец, Собакевичи и Ноздревы, стояли выше этих суеверий и предрассудков народа. Только вполне поняв всю преступность этого торга, Гоголь мог бы написать 2–ую часть своих «Мёртвых душ», и тогда его поэма была бы истинно народною; а между тем теперь решавшие вопрос, что читать народу, не решились, и совершенно справедливо, поставить «Мёртвые души» в число книг для народа. Поняв же всю преступность, святотатственность торга мёртвыми душами, Гоголь понял бы также, что самым естественным разрешением начатого Чичиковым торга было бы освобождение крестьян в то время, когда Чичиков, накупив мёртвых, мечтал уже о своём обогащении, а между тем оказалось, что, лишившись двух живых, он остался бы и должен был остаться уже навсегда при множестве мёртвых, которые не могли бы не терзать его души, так что даже Чичиков, который ни перед чем не останавливался для своего обогащения, должен был бы понять, наконец, всю нравственную, религиозную преступность затеянного им торга. Скажут, что Гоголь не дожил до 19 февраля 1861 года; но он легко мог его предвидеть, так как во все царствование Николая Павловича не прекращались комитеты, обсуждавшие вопрос об освобождении крестьян; слухи, проникавшие об этом в общество, и вызвали, конечно, Манилова в разговоре с Чичиковым о продаже мёртвых душ на замечание — «будет ли это согласно с дальнейшими видами правительства».

Несмотря на совершенную точность передачи г. Кожевниковым речей народных, мы не можем назвать его опрос научным, потому что ему недостаёт того бездушия, той бесчувственности, которыми отличаются обыкновенно эти так называемые научные опросы, да и сама наука — даже гордящаяся отсутствием всякого чувства, — будет бездушною, пока как чистая — она останется равнодушною к человеческим бедствиям, а как прикладная — будет придавать вещам, производимым промышленностью, соблазнительную наружность, усиливающую до высшей степени вражду между людьми, и вооружать враждующих истребительнейшими орудиями. Наука перестанет быть бездушною только тогда, когда изобретаемые ею истребительные орудия будут обращены на спасение от общих всем бедствий, каковы голод, язвы и вообще смерть; тогда же только не будет и нужды в сочувствии к бедным, под которым кроется ненависть к богатым, — нужно жить и трудиться не для бедных и не против богатых, а со всеми живущими для всех умерших: тогда и бедность сама собою исчезнет, а пока будет смерть — будет и бедность.

Итак, благодаря опросу Кожевникова, стало ясно, что то безотрадное слово, которое произвело так много опустошений, разрушений на Западе, у нас коснулось лишь верхнего слоя, для нашего же народа гораздо ближе, понятнее, можно сказать — роднее, святое сомнение ап. Фомы, которому и церковь, как сказано, отводит целую неделю. Церковь отводит неверию Фомы столько же, сколько и самой вере, потому, конечно, что неверие Фомы происходило от глубочайшей любви, которая готова была все сделать, употребить все силы, лишь бы увидать возвращение любимого — Учителя; поэтому же оно, это святое сомнение, должно быть противопоставлено и тому недоброму, гордому сомнению, которое прежде всего в лице протестантизма призвало к своему трибуналу отцов церкви, все соборы отцов и отвергло их, а затем в лице новых иудеев и новых язычников, возродившихся почти пятьсот лет тому назад, устроило новый суд над самим Господом и, лишив его сана сына Божия, помазанника или Христа, даже сына человеческого, признав его сыном лишь еврейским, оставило ему одно имя Иисус. При этом было, однако, забыто, что «Иисус», по разъяснению самого Архангела, значит «спаситель от греха»451, причины смерти, т. е. воскреситель; а замена неопределённого «спаситель», «искупитель» точным и определённым «воскреситель» указывает и нам на наши обязанности, ибо спасенье даётся не безусловно, — для спасения и от нас требуется не вера только, но и дело, по изречению ап. Иакова, совершенно согласному с определением веры как осуществления чаемого, которое дано ап. Павлом. Авторы Vie de Jesu и Leben Jesu и не думали, конечно, что писали жизнь не воскресшего даже, а воскресителя. Воскресение Христово и нельзя отделять от всеобщего воскрешения: если последнее и не совершилось ещё, то лишь потому, что благое сомнение заменилось гордым и недобрым, не от любви, а от самомнения происходящим.

Нельзя не заметить, что судьба, можно сказать, насмеялась над хотевшими развенчать Христа: они думали его унизить, а вместо того превознесли. Отвергая воскрешение как внешнее, как наказание, они вынуждают признать воскрешение за таковое, к коему призываются все, как к спасительному, великому делу, в которое должна превратиться наша суетная и пустая жизнь. Кроткий упрёк и некоторое даже осуждение за требование сверхъестественного явления Воскресшего, за требование чуда, свидетельствует, что видение, свидание должно следовать за трудом, — а потому и блаженны невидевшие и уверовавшие, потому, конечно, что узрят.

8 апреля 1898 г.