Гетевский Фауст не представляет полного разъяснения этого типа и его положения, в высшей степени трагического, но имеющего значение временного, а не вечного противоречия…

Поэтому появились новые попытки разъяснения этого положения. <Фауст Ленау — одна из таковых.>

Фауст Ленау <уже> не живёт одною жизнию ни с природою, ни с людьми: он сознаёт и глухоту и слепоту природы: «Молитесь, кляните, плачьте, — никто вас не услышит!» Фауст вообще и Фауст Ленау в особенности составляют оторванные ветви от генеалогического древа человеческого рода, а потому и знание их, не соединённых на общем корне рода, не может быть древом жизни. <Общего труда и Фауст Ленау не признает и не понимает, потому что цели его, общего дела, не знает.>

В «Фаусте» Ленау есть вопрос и о братском союзе, конечно, не в смысле труда, а только знания. <Но с какими результатами?> «Толпа бессмысленна и немощна и не может обладать мудростью, в которой отказано отдельному человеку». «Разве Божество ждёт многочисленного собрания, чтобы пропеть свою песнь?» — возражает этот индивидуалист, солипсист.

Беспокойство и искание чего–то мы видим и у Музы, но это искание разрешается открытием могилы предка, и как только эта могила найдена, все наполняется для неё надеждою и ожиданием.

В противоположность Гетевскому «Фауст» Ленау от природы, которая не только надежды, а даже успокоения ему не дала, переходит в анатомический театр. Здесь он анатомирует, исследует труп отца или брата — каким этот труп был бы, если бы для Фауста вообще существовало родство. Но не в надежде возвращения жизни он исследует труп. Нет, он тело умершего употребляет как средство для разрешения своих сомнений, просто для любопытства. Если же бы он имел сыновнее чувство, он знал бы, для чего он наделён духовными силами, и назначение их было бы ему понятно. Мефистофель уличает Фауста в пустом любопытстве, а вместе с тем лестью хочет отвратить его от дела…