Одною жизнию с природою он жил… и до такой степени, что, изучая мир растительный, входя в него, он забывает о человечестве, он перестаёт быть человеком, перестаёт быть головою, чувствующею мыслию природы. Шиллер не столько с природою, сколько с человечеством одною жизнию дышал, но и его сочувствие ограничивалось не всеми, а лишь немногими общественными бедствиями человека;он вздыхал о тех, которые теряли свободу, но не о тех, которые теряли жизнь, испускали последний вздох.Шиллер, так же как и Гёте, не замечал общего сходства (смертности), не замечал существенного. Гёте и Шиллер, и соединившись, не составили ещё истинного человека. Они слышали дыхание человека и природы, но не слышали вздохов всей твари; они не знали, в чем смысл человеческого существования, хотя один из них был реалист, а другой идеалист, один натуралист, а другой — историк, объективист и субъективист.

Привести все растительное царство к одному типу, к семенодоле, к листку и корешку — это не значит ещё открыть мировой смысл растения1184. Сознание человеческое имеет свои права в целом. Сознание себя смертным, сознание утрат даёт смысл растительной жизни. Не отрицают же у человека право обращать растения в искусственные покровы, в одежду; не естественнее ли обращать растение в естественные [покровы], в тело тех, которым принадлежал прах и воздух, которые растение вновь соединяет. Для существа, сознающего утраты, недостаточно привести весь растительный мир к позвонку или к нервному узлу, заключённому в нем, нужно ещёотыскать связь, переход между семенодолею и позвонком, чтобы воспроизвести из последнего череп и головной мозг.

Кости, немые для Фауста, говорили Гёте о своём сходстве1185, другим они говорили о своём различии, но ни синтез, ни анализ не составляют конечной цели, восстановление <жившего, но умершего> лишь может быть ею.

Бог, вселившийся в плоть человеческую, перечувствовавший его страдания, смерть, и человек, не желавший жить в человеческой коже, даже слышать не желавший о смерти, составляют, конечно, противоположности. Только последний мог удовлетвориться, усмотрев в мёртвых костях общий (отвлечённый) тип. Но если бы он во всех телах, организмах прозрел метаморфозу нервного узла, от остеологического типа перешёл к физиологическому, то и тогда не была бы понятна самая возможность удовлетвориться отвлечёнными представлениями. За такое открытие Гёте заслуживал докторского диплома. Фауст <же> не заслужил и степени доктора, так как для него кости были совершенно немы, но звания человека и тем паче сына человеческого не достоин был ни тот, ни другой. Для сына же человеческого кости не были бы немы, а сказали бы о том, что они некогда жили, утратили жизнь, и спросили бы, оживут ли они, т. е. такую мысль пробудили бы они в человеческом существе, и если бы это существо стало доктором естественных наук, то метаморфоза для него стала бы реморфозою, т. е. восстановлением прежнего образа, патроморфозою.

* * *

Живя одною жизнию с природою1186, Гёте не только был чужд людям, но принимал все меры, чтобы достигнуть наибольшего отчуждения, отрешиться от всякого сострадания, чтобы не нарушить ясности своей мысли, ясности, приобретавшейся на счёт величия и глубины, если только миражам и иллюзиям отвлечённой мысли не придавать значения глубины и величия, так как в них ничего, кроме мнимости, нет и быть не может. Таковы и есть все его типы: типы растений, животных, Фауста. Это отчуждение — не естественный только эгоизм, а искусственный, даже вычитанный. У Спинозы эта мысль была естественная, врождённая, наследственная, ибо у евреев любовь к Богу давала право ненавидеть людей. У Спинозы и у его последователя Гёте любовь к природе давала такое же право относительно себе подобных, хотя последний и не признавал этого подобия, или же очень ограничивал его. «Тот, кто любит Бога совершенно, тот не должен требовать, чтобы и Бог его также любил». Эта заповедь, конечно, не от Бога идущая, не от Моисея, уже само собой разумеется, не от Христа; она от того исходит, кто Бога живого заменил Богом мёртвым1187.

Но любить Бога, не способного к любви, — значит ли любить совершенство?Самый последний из людей, в ком сохранилась хотя бы одна капля чувства, выше этого бесчувственного Бога. Бог, который не умеет создать и одно существо, не разрушая других, заслуживает ли любви? Мало того, этот бог дал чувство существам, которые служат для него материалом для новых творений, — и этого недостаточно: он внушает людям чрез своих пророков, подобных Спинозе, что они, люди, должны забыть себе подобных и отдаться ему, признать величие в этом ненасытном пожирании. Можно подумать, что он, этот мишурный Хронос, облечённый в мнимое величие, опасается, чтобы люди не низложили его, и потому и старается разделить людей и руками одних убивает других.

* * *

И спрашиваешь ты: зачем душа1188

Истерзана? Зачем так ноет грудь

И хочет жизнь прерваться в ней порою?

Зачем средьтлениясебе ты избрал путь?1189

Взаменприроды благодатной1190—

Где дышит жизньювсе отрадной,

Что создал Бог для счастия людей1191—

Вокруг тебя предметы гробовые,

Животных остовы немые

Да груды человеческих костей1192.

Туда! Туда! (Куда? где собраны эти предметы гробовые, животных остовы немые, да груды человеческих костей)

в раздолье (где нет, конечно, тленья?!)

на свободу (не бог знает какую!)

В пространство бесконечное полей, — и в этом небесконечном пространстве полей он найдёт поле, полное костей и всего того, от чего он бежал.

Это обличениеискусственности, которая столько же может относиться к мрачным и суровым средневековым алхимическим лабораториям, как и к новейшим химическим… если они не сознают своего переходного назначения.

Гёте, очевидно, не признавал такого назначения, когда говорил:

Хочу я магии предаться,

Хочу с духами сочетаться

Я их на помощь призову, — (а не отечественную науку)

Быть может, тайны бытия

Тогда от них услышу я

* * *

Узнаю тайное начало

Причину тайную миров (а не причину разрушения и смерти), —

т. е. возвращается канимизму, иначе называемому натурализму, который исповедовали и Шлейермахер, и новейшие протестантские богословы. В этом же осуждении искусственности и возвращении к первобытной естественности и заключается начало новому толкованию, данному немецкою наукою происхождению религии, языка и государства.