Одною жизнию с природою он жил… и до такой степени, что, изучая мир растительный, входя в него, он забывает о человечестве, он перестаёт быть человеком, перестаёт быть головою, чувствующею мыслию природы. Шиллер не столько с природою, сколько с человечеством одною жизнию дышал, но и его сочувствие ограничивалось не всеми, а лишь немногими общественными бедствиями человека; он вздыхал о тех, которые теряли свободу, но не о тех, которые теряли жизнь, испускали последний вздох. Шиллер, так же как и Гёте, не замечал общего сходства (смертности), не замечал существенного. Гёте и Шиллер, и соединившись, не составили ещё истинного человека. Они слышали дыхание человека и природы, но не слышали вздохов всей твари; они не знали, в чем смысл человеческого существования, хотя один из них был реалист, а другой идеалист, один натуралист, а другой — историк, объективист и субъективист.

Привести все растительное царство к одному типу, к семенодоле, к листку и корешку — это не значит ещё открыть мировой смысл растения1184. Сознание человеческое имеет свои права в целом. Сознание себя смертным, сознание утрат даёт смысл растительной жизни. Не отрицают же у человека право обращать растения в искусственные покровы, в одежду; не естественнее ли обращать растение в естественные [покровы], в тело тех, которым принадлежал прах и воздух, которые растение вновь соединяет. Для существа, сознающего утраты, недостаточно привести весь растительный мир к позвонку или к нервному узлу, заключённому в нем, нужно ещё отыскать связь, переход между семенодолею и позвонком, чтобы воспроизвести из последнего череп и головной мозг.

Кости, немые для Фауста, говорили Гёте о своём сходстве1185, другим они говорили о своём различии, но ни синтез, ни анализ не составляют конечной цели, восстановление <жившего, но умершего> лишь может быть ею.

Бог, вселившийся в плоть человеческую, перечувствовавший его страдания, смерть, и человек, не желавший жить в человеческой коже, даже слышать не желавший о смерти, составляют, конечно, противоположности. Только последний мог удовлетвориться, усмотрев в мёртвых костях общий (отвлечённый) тип. Но если бы он во всех телах, организмах прозрел метаморфозу нервного узла, от остеологического типа перешёл к физиологическому, то и тогда не была бы понятна самая возможность удовлетвориться отвлечёнными представлениями. За такое открытие Гёте заслуживал докторского диплома. Фауст <же> не заслужил и степени доктора, так как для него кости были совершенно немы, но звания человека и тем паче сына человеческого не достоин был ни тот, ни другой. Для сына же человеческого кости не были бы немы, а сказали бы о том, что они некогда жили, утратили жизнь, и спросили бы, оживут ли они, т. е. такую мысль пробудили бы они в человеческом существе, и если бы это существо стало доктором естественных наук, то метаморфоза для него стала бы реморфозою, т. е. восстановлением прежнего образа, патроморфозою.

* * *

Живя одною жизнию с природою1186, Гёте не только был чужд людям, но принимал все меры, чтобы достигнуть наибольшего отчуждения, отрешиться от всякого сострадания, чтобы не нарушить ясности своей мысли, ясности, приобретавшейся на счёт величия и глубины, если только миражам и иллюзиям отвлечённой мысли не придавать значения глубины и величия, так как в них ничего, кроме мнимости, нет и быть не может. Таковы и есть все его типы: типы растений, животных, Фауста. Это отчуждение — не естественный только эгоизм, а искусственный, даже вычитанный. У Спинозы эта мысль была естественная, врождённая, наследственная, ибо у евреев любовь к Богу давала право ненавидеть людей. У Спинозы и у его последователя Гёте любовь к природе давала такое же право относительно себе подобных, хотя последний и не признавал этого подобия, или же очень ограничивал его. «Тот, кто любит Бога совершенно, тот не должен требовать, чтобы и Бог его также любил». Эта заповедь, конечно, не от Бога идущая, не от Моисея, уже само собой разумеется, не от Христа; она от того исходит, кто Бога живого заменил Богом мёртвым1187.

Но любить Бога, не способного к любви, — значит ли любить совершенство? Самый последний из людей, в ком сохранилась хотя бы одна капля чувства, выше этого бесчувственного Бога. Бог, который не умеет создать и одно существо, не разрушая других, заслуживает ли любви? Мало того, этот бог дал чувство существам, которые служат для него материалом для новых творений, — и этого недостаточно: он внушает людям чрез своих пророков, подобных Спинозе, что они, люди, должны забыть себе подобных и отдаться ему, признать величие в этом ненасытном пожирании. Можно подумать, что он, этот мишурный Хронос, облечённый в мнимое величие, опасается, чтобы люди не низложили его, и потому и старается разделить людей и руками одних убивает других.

* * *

И спрашиваешь ты: зачем душа1188

Истерзана? Зачем так ноет грудь

И хочет жизнь прерваться в ней порою?

Зачем средь тления себе ты избрал путь?1189

Взамен природы благодатной1190 —

Где дышит жизнью все отрадной,

Что создал Бог для счастия людей1191 —

Вокруг тебя предметы гробовые,

Животных остовы немые

Да груды человеческих костей1192.

Туда! Туда! (Куда? где собраны эти предметы гробовые, животных остовы немые, да груды человеческих костей)

в раздолье (где нет, конечно, тленья?!)

на свободу (не бог знает какую!)

В пространство бесконечное полей, — и в этом небесконечном пространстве полей он найдёт поле, полное костей и всего того, от чего он бежал.

Это обличение искусственности, которая столько же может относиться к мрачным и суровым средневековым алхимическим лабораториям, как и к новейшим химическим… если они не сознают своего переходного назначения.

Гёте, очевидно, не признавал такого назначения, когда говорил:

Хочу я магии предаться,

Хочу с духами сочетаться

Я их на помощь призову, — (а не отечественную науку)

Быть может, тайны бытия

Тогда от них услышу я

* * *

Узнаю тайное начало

Причину тайную миров (а не причину разрушения и смерти), —

т. е. возвращается к анимизму, иначе называемому натурализму, который исповедовали и Шлейермахер, и новейшие протестантские богословы. В этом же осуждении искусственности и возвращении к первобытной естественности и заключается начало новому толкованию, данному немецкою наукою происхождению религии, языка и государства.