С «Мёртвыми душами» русская литература начинает делаться самостоятельною, т. е. Россия начинает узнавать дорогу, путь, по которому она должна следовать, начинает понимать, что ей или ему (русскому народу) нужно делать. Говорим «начинает», потому что «Мёртвые души» — произведение неоконченное. Открытие пути, познание того, что нужно делать, и есть точное определение литературы. Подражательная литература тоже указывает путь, только не свой, а чужой. Самостоятельная же литература есть не истина лишь, но и путь к благу, не просто слово всего народа, а слово об общем отеческом деле… В этом случае разумеем объединение устной и письменной, народной и интеллигентной литератур.

Всякая литературапроективна.В Дон–Кихоте заключается переход не Испании, а Европы от рыцарского к меркантильному. Испания не послушалась Сервантеса и осталась Дон–Кихотом, не сделалась меркантильною. Подобно тому как христианство не удержалось на Востоке, буддизм не удержался в Индии, так и Испания отвергла Сервантеса, честь не променяла на богатство, не усвоила ни меркантилизма, ни индустриализма. В глазах Франции Испания — падшая страна, но победить её не могли французы, а англичане, под видом помощи, разоряли, жгли фабрики, помогали остаться ей бедной. Падение заключается не в том, что не усвоили индустриализма, а в том, <что> пренебрегли земледелием. Западная Европа, согласно с Сервантесом, поставила себе задачей эксплуатацию целого мира.

Если в каждом одиночном произведении участвуютмногие, хотя оно кажется сочинениемодногоавтора, так и во многих произведениях, хотя они кажутся сочинениями враждебных даже авторов, — есть общее, т. е. один автор… Литература направляет, ведёт народ или интеллигенцию, но ведёт путём борьбы.Критикаже открывает, приводит к сознанию план пути, проект общего движения.

Сервантес вёл от села к городу. Гоголь привёл горожан, или должен был привести, к сознанию своей вины пред селом, <пред> живыми и мёртвыми душами, которыми торговал город. Самостоятельная литература не просто слововсего народа, а слово об общем отеческом деле. В этом случае разумеем объединение устной и письменной <традиции>, народа и интеллигенции.

Понимая под самостоятельною литературою открытие истинного пути, по которому должен следовать народ1256, мы видим в истории литературы — со времени выступления её на самостоятельный путь — одно произведение; различные же направления в литературе суть только уклонения при искании этого пути. Это единственное, ещё неоконченное произведение, состоящее из трёх частей, суть «Мёртвые души»1257.

В первой части дворянство и все интеллигентное сословие, как сообщники дворян, сознают себя торгующими живыми и мёртвыми душами. Этот торг сынов одного сословия отцами или душами отцов другого сословия и есть высшая степень небратства. Торг душами как вещами есть высшее преступление, высшая степень неродственности. Продажа заменила убийство, но была ли эта замена улучшением?!..

Мёртвые души, души отцов был самый живой, глубокий, захватывающий душу предмет для России, для народа и совершенно ничтожный, или мёртвый, для дворянства, ставшего чуждым для народа.

Екатерина II была действительною матерью дворянства, то есть матерью маниловых, собакевичей, плюшкиных — порождений грамоты вольностей дворянства. Если просвещение имеет целью освобождение от предрассудков, то и Чичиков, и Собакевич, Ноздревы и Коробочки — люди высоко просвещённые, которые не боятся торговать мёртвыми душами. Очевидно, что <труды> великих Петра и Екатерины не были бесплодны, если они создали таких людей, лишённых предрассудков. Дети же этих «просвещённых» отцов — Базаровы, Кирсановы, Рахметовы.

Открывая Университет в Москве, имели в виду, между прочим, не отлучать детей от родителей. Так было при Елисавете. Екатерининское же воспитание считало важнейшим средством отлучение детей от самых близких сродников, чтобы произвести новую породу (людей) или новых отцов и матерей (нового Адама и Еву?), людей «третьего чина». (В настоящее время у нас сожалеют о несуществовании людей четвёртого чина.) Создать новых отцов и забыть старых. Чтобы понять происхождение этого воззрения, которое и теперь господствует (а теперь составляют планы искусственных общин, что превосходит в нелепости создание новой породы людей), не нужно забывать, что у блудных сыновей, отрешившихся от рода, признавших, что «благополучным быть есть предмет каждого человека», мир представляется в совершенно другом свете.

Благодаря Екатерине, вне Университета, заведовавшего тогда просвещением, появилось в самой Москве учреждение для воспитания новой породы людей, потому что — по словам составителя «доклада о воспитании юношества обоего пола» и «плана Воспитательного дома для приносных младенцев», — «существительных плодов от них (от старых училищ) собрано мало, буде не совсем ничего»1258. Затем учреждена опять помимо Университета Училищная Комиссия1259, Екатерина гораздо радикальнее уничтожала дела Елисаветы, чем Павел своей матери. Зло заключалось в том, что Екатерина не ограничивалась внешними реформами, а хотела дать нам новую душу, по словам же поэтов тогдашних, она дала нам новую душу, т. е. вынула настоящую душу.

[И вот] является сословие, искусственно созданное, освобождённое от всякого рода тягостей, наделённое всяческими вольностями, в котором мог происходить торг мёртвыми душами, не вызывая ни малейшего угрызения совести. В них осуществилась новая порода людей, о которой мечтала Екатерина II–я. Какое же могло быть поминовение у торговавших мёртвыми душами! Да и как говорить о поминовении в том сословии, среди которого возможен был такой торг, и без малейшего при этом угрызения совести. Этого угрызения не чувствовали ни читатели, ни критики, может быть, и сам автор «Мёртвых душ» не сознавал всей глубины падения изображённых им лиц; потому что <все они, читатели и критики,> были свободны от предрассудков. И только при свете долга воскрешения, возникающего из глубокой скорби об отшедших, можно понять все нечестие этого святокупства и святопродавства, как самое полное отрицание религии, нравственности, всего человеческого, не говоря уже — сыновнего. Это единоживотность и иночеловечность.

Евгений Онегины, Печорины, Бельтовы — порождения грамоты о вольности дворянства, притом с большим наделом крестьянскими душами, — грамоты, освобождавшей их не только от службы всемирно–историческому делу России, но вместе с философиею XVIII века освободившей их <и> от всяких обязанностей к отцам и Самому Богу Отцов1260.

Печорин не вполне воспользовался вольностями дворянства. Он является представителем не всеобщей воинской повинности, а представителем военного сословия. Изображая пороки военного сословия, он отрицает войну, не заменяя её ничем.

Я думал: жалкий человек!

Чего он хочет?.. Небо ясно,

Под небом места много всем (?!)

Но беспрестанно и напрасно

Один враждует он… Зачем?1261

Подобно тому как XVIII век отрицал наследственность, хотя и знал, что корова никогда не производила на свет жеребёнка, и Руссо, хотя и видел детей, тем не менее верил, что люди рождаются свободными, <так> и Лермонтов, хотя и знал и волков, и шакалов, и гиен, однако говорил, что враждует один человек. Да, он, <человек,> жалок, потому что должен довольствоваться лишь снами и только лишь в душе…12621263

Чичиков же, Собакевич и им подобные, также произведение грамоты «разоружения», грамоты вольностей, но с небольшим наделом живыми душами, <и> зато с полным освобождением от всяких мифических и метафизических предрассудков, умственных и нравственных, и притом позитивизм Чичикова (о котором, как <об> особой философской системе, он и не слыхал) не допускал противоречия теоретического и практического <разума>, как Кант и Конт1264. Альтруизма на практике он <Чичиков> не знал, потому что для него не было оснований в его теоретических воззрениях, вполне отрицательных. Произведением такого последовательного позитивизма и был проект скупки мёртвых душ.

Поражая пошлость, Гоголь не указывает выхода из этой пошлости, т. е. не указывает общего, великого дела, и это тем удивительнее, что стоило бы только понять, почему преступно торговать мёртвыми душами, душами отцов, — в этом полное отрицание всякой религии и нравственности, — чтобы понять, что общее великое дело должно состоять в полном выражении любви ко всем отцам, как к одному, т. е. во всеобщем Воскрешении.

Могла ли поэма Гоголя — «Похождения Чичикова» — <иметь> другую цель, а не скупки мёртвых душ? Когда Чичиков называет мёртвую душумечтою, он отвергает воскрешение, как великое общее дело сынов человеческих, сам того, конечно, не сознавая. Сам Гоголь не знал всей отрицательной силы, которая заключалась в этом слове, а между тем в незнании, в отсутствии этого дела и заключается вся пустота и пошлость, безделие и Манилова, и Собакевича, так же как и сына Собакевича — Базарова, и сына Манилова — Кирсанова, <и> Ноздрева, этого гения лжи, <и> Плюшкина.

У Гоголя есть ещё смутное представление чего–то греховного в торге мёртвыми душами, т. е. остаток религии, хотя и дворянской1265. У Чернышевского нет и следа религии. Менее всего понимал «Мёртвые души» Белинский — «Роман, почему–то названный поэмою», — говорит этот пошляк1266.

Если Пушкин из «Мёртвых Душ» хотел создать комическую поэму, а Гоголь — Божественную комедию, Белинский же видел в «Мёртвых Душах» лишь роман, то кто из троих глубже и вернее смотрел на жизнь общества, произведшего Чичикова? Для нынешних читателей «Мёртвых Душ», т. е. когда уже Император Александр II–й своею кровью освободил крестьян от ига дворян, а вольности дворян заменил службою, бывшею для крестьян наказанием, — эта поэма нуждается вбольших комментариях, чем Божественная Комедия, ибо легенда и поэма были произведениемне одного закрепощениякрестьян иполного освобождениядворян, произведшего таких пошлых, пустых людей, как герои поэмы, но и ревизских сказок для податных сословий, принадлежать к которым считалось позором, ибо подати были штрафами, а отдача в солдаты — наказанием и начиналась арестом, заковыванием в кандалы и бритьём головы и бороды, как арестантам.

Точно так же Царствование Николая I–го, рассматриваемое с внешней стороны, вовсе непонятно, ибо то, что оно признавало и поддерживалоявно, т. е. закрепощение крестьян и вольности дворян, то отвергалосекретно1267. Явное поддержание этихдвухзол (закрепощение крестьян и вольности дворян) было искажением самодержавия. (Истинный Самодержец есть главнокомандующий всенародной армии в борьбе с слепой силой.) — Истинное Самодержавие, Народное и Православное, было лишь идеалом, осуществления коего надеялись достигнуть секретными комиссиями. Самодержавие, опирающееся на дворянство и духовенство, подчинённое дворянству, не может быть народным и православным.

Если бы первая часть «Мёртвых душ» имела не искусственный, а естественный конец, т. е. кончалась бы 19 февраля 1861 года, оставившим скупщика мёртвых душ с синодиком, вместо богатств, о которых он мечтал, так что не души оказались <бы> «мечтою» и «фу–фу», а богатство, деньги, которые надеялся получить он, заложив души, — если бы такую развязку имела поэма «Мёртвые души»1268, то она приводила бы все интеллигентное сословие к сознанию преступности торга, как отрицания религии (как культа мёртвых) и нравственности, т. е. отечества и братства. И вторая часть была бы не хождением в народ, апаломничеством, раскаянием в святокупстве и святопродавстве, т. е. чтением пред народом преступных, или несчастных, похождений Чичикова, или первой <части> «Мёртвых душ», части неблагочестивой или [не дописано.]

Третья часть была бы искуплением или восстановлением братства и отечества (воскрешением)1269.

Частные попытки хождения в народ, опрощения, потому и должны считаться донкихотством, что должно быть общее нисхождение в село интеллигентно–учёного сословия с целью объединения всего народа в деле изучения и регуляции той слепою силою, которая производит голод, язву и смерть. «Если бы с такою энергиею да пошёл он (Чичиков) по доброму пути», — со вздохом говорит Муразов1270и очень ошибается, потому что одиночные действия бесплодны. Вторая часть должна быть неизображением идеальныхлиц разных званий, асатироюна одиночные иликружковыепопытки. Все попытки идеализирования бесплодны. Генерал–губернатор, на коленях умоляющий чиновников сделаться честными, — сделается смешнее губернатора, вышивающего по тюлю1271. Точно так же требование «ума» у несравненного Александра Петровича превращается из «нерассуждай» — в умничание1272. <Создавая> же добродетельного откупщика–помещика, <Гоголь> создаёт идеал, под которымвиденсмех, как ни старается автор скрыть его, обманывая сам себя. Недовольство Гоголя второю частью показывает, что в нем не все исчезло русское. Если же вторая часть идеал, то третью часть нужно было покрыть непроницаемым мраком мистицизма, то есть признать её несуществующею.

Гоголь, по собственному его признанию, описывал лишьпредместье, лачужки, а описание города — было делом будущего, так же как и хождение в народ, которое он предначертывал, заставляя Муразова отправить Хлобуева в народ1273. Таким образом,предместьем оказалась интеллигенция, агородом — село1274, но не столько в отдельных личностях, сколько в коллективном их отстаивании своих заветных святынь, которое, кажется, никто ещё не изобразил и которое сделается или должно сделаться в будущем постоянным, а не будет лишь проявляться редкими моментами.

Содержание второй части поэмы «Мёртвые души» могло дать только время после Крымской войны1275или с 19 февраля 1861 года, когда появились несравненные Александры Петровичи, требовавшие ума, и старое «нерассуждай» превратилось в умничание. Появились Муразовы, готовые содействовать Хлобуевым, идущим в народ (только после уроков чудесного Александра Петровича) собирать не на церковь, а на школы. Л. Толстой может считаться учителем этого времени1276; но второй части, т. е. сатиры или сарказма на созидателей интеллигентной деревни, ещё не появилось. «Недосмотр», по которому можно было закладывать мёртвые души, был уничтожен Положением 19 февраля 1861 года. Закладывать, продавать мёртвые души стало невозможно, когда был запрещён торг живыми. Самым естественным наказанием для покупщика мёртвых душ был <бы> именно Манифест 19 февраля 1861 года, который оставил бы его обладателем мнимого богатства и лишил бы его двух живых душ: Селифана и Петрушки. Конечно, не по вине Гоголя первая часть его поэмы не получила естественного конца, когда жить и наживаться закладом живых или мёртвых душ стало невозможно. Время второй части можно определить годами 1861–1891, т. е. <временем> от освобождения крестьян до голода 1891 года. Этот период требует не сатиры, а бичевания, когда не только злые, но и добрые намерения ничего, кроме зла, не производили; это время, когда не только одиночные, но и усилия многих ничего не могли сделать и только общие усилия могли бы спасти1277. Страшно богатый, ноживущий«как мужик» Муразов и Иван Потапыч «усаживаются в рогоженную кибитку, спеша на помощь голодающим крестьянам», — что могут они сделать при тех размерах, какие принимает голод? Очевидно, что Гоголь в сороковых уже годах видел происходившее в 80–х годах, провидел Толстого1278

В этом периоде (1861–1891 гг.) не в романтической поэме, а в действительности под любовью к освобождённым скрывалась ненависть к освободителю. Представителем этого направления является Л. Толстой, автор трехаршинного надела землёю, автор буддийского Евангелия, Крейцеровой сонаты, где, издеваясь над человеком, он во имя уничтожения требует воздержания, т. е. требует воздержания во имя блага, признавая за благоничто, т. е. совершенно отрицая его, — и никто не видит в этом насмешки. Когда даже он требует делать добровчера, и тогда поклонники слушают его, не замечая издевательства. Чувство, воображение он считает принадлежностью сытых; сытость же есть для него порок, а голод добродетель,и этого добра он желает всем.Корова, которая помычит об отнятом телёнке итотчасзабудет о нем, ставится образцом человеку.

По собственным его словам, Толстой признает только того, кого видит пред собою, <и знать не хочет> не только отшедших (умерших), но и отсутствующих. Когда он говорит: «не воюй», «не судись» и особенно ехидное — «не клянись», — он хочет уничтожить государство, ничем его не заменяя.

Как проповедовать народу «не клянись», когда народ (крепостной) так долго добивался присяги Государю, видя в ней освобождение от власти помещика? Как проповедовать «не воюй», когда на тебя нападают, «не противься», когда помещики пожелают опять закабалить, торговать живыми и мёртвыми душами? «Брось оружие», которое может быть употреблено и не для борьбы с себе подобными, <а на избавление от неурожаев, от голода.>

«Искреннее влечение к реализму и правде» у Гоголя стало в наше время у Золя и ему подобных злоупотреблением правдою, высшею неправдою, художеством. Между исканием правды и достижением высшей неправды, после коего и должен наступить переход, лежит целый период, как от России столбовых дорог, брички, быстронесущейся тройки до России железных дорог, вагонов, собирающих разнообразный материал для наблюдения и паровозов, не допускающих длинных остановок «по милости ямщиков, кузнецов и других дорожных подлецов». В этот период совершилосьвымирание Маниловых и чрезвычайное размножение Собакевичей —кулаков. Иначе это и быть не могло, когда и в железнодорожной сети строились тольковетви, а оглавнойсоединяющей их все Европейско–азиатской дороге только спорили — это эпоха господства частных интересов, общий же интерес занимал только очень молодых и бездарных.

Реализм приводит к положительности, уменьшает требования от человека. Ни Пушкин, ни Гоголь торг мыслью не считали преступлением, а обогащение, наживу считали благом.

Между тем у Гоголя во второй части начинается возвращение к романтизму. — «Очищающим началом должна явиться любовь… Это не культ только женщины, но и стремление всего себя отдать на служение людям–братьям»; это значит дать участие всем в комфорте, а не объединение в труде обращения голодоносной силы <в силу живоносную, воскрешающую. Тентетников и Уленька половой порыв принимают за желание всем делатьдобро1279…Хлобуев, Чичиков, Констанжогло <также> принимают минутный порыв за что–то прочное…

Под влиянием того же романтизма сам Гоголь совершает паломничество в Иерусалим, а поэму свою <силится> превратить в Божественную Комедию. В Иерусалиме нашёл он мерзость запустения, а в России не нашёл расположения к покаянию в торге живыми душами, хотя в сороковых годах едва не совершилось запрещение торговать не только мёртвыми, но и живыми душами.

Во второй части — «хождение в народ» — открывались два пути: первый путь — хождение с целью изучения народа, записывание народных сказаний и просвещение; второй путь — хождение с целью возмущения, как мщение за лишение права торговать живыми и мёртвыми душами, прикрываемое желанием дать всем равное участие в комфорте, — промышленная вера.

По первому пути Чичикову достаточно было рассказать народу свои похождения у помещиков для купли мёртвых душ, т. е. прочитать первую часть поэмы Гоголя, чтобы вызвать в самом народе суждение об этой первой части, что и было бы созданием второй части, потому что надругательство над их умершими отцами вызвало бы великий гнев народа и дало бы место в аду и покупщику, и продавцам крестьянских душ. Чтение первой части «Мёртвых душ» можно отождествить с просвещением, потому именно, что такое чтение не может не пробудить народной мысли в свойственной ему (народу) форме загробной казни антисоциальных, противородственных и <противо>религиозных пороков. Следовательно, чтение наилучшего произведения интеллигентного сословия, в котором оно выставлено в самом наихудшем свете, есть необходимое дополнение к школе1280. Для изучения же народа записывание созидающейся воочию поэмы гораздо важнее записывания старинных, хотя бы всегда живых, былин. Для интеллигенции, идущей в народ, это чтение будет раскаянием, отречением от вольностей дворянства, принятием на себя податей и повинностей, как священного права, что и превращает ад в чистилище, лишает его вечности, ведёт к большему и большему примирению.

Что же касается второго пути — хождение с целью возмущения, в котором и сам народ видит лишь мщение освободителю, — <народ> легко поймёт, что и «не противься злу» значит «обратись в товар», не бойся, что будешь голоден, ибо и рабочую лошадь кормят.

Третья часть «Мёртвых душ» начинается обращением науки в орудие спасения от голода и соединением народа и интеллигенции для этого великого дела, а оканчивается возвращением жизни мёртвым душам, как искупление за грехи торга ими.