Священные стены

Святого Кремля!

Любить без измены

Родная земля

Должна вас, и будет

В теченьи веков,

Пока не забудет

Завета отцов.

Не мёртвой громадой

Бездушных камней —

Живою оградой

Святынь, алтарей,

Священного праха

Почивших отцов

Вы были, без страха

Пред тучей врагов…

В. А. Кожевников

Царь, которому открывается памятник в Кремле, сам поставил пред Кремлём, в родной ему Москве, Музей, или — вернее сказать — памятникматери своей, ибо в основу Музея была положена дорогая для него, как <для> сына, и драгоценная сама по себе библиотека его родной матери. К библиотеке его матери были присоединены библиотеки близкихк его отцулюдей (Норова и Виельгорского338)… Такой Музей для самого основателя и всего царского дома не мог быть официальным лишь учреждением, — это был для них как быхрам ближайших предков.Николай и Михаил Николаевичи, как говорят, особенно умилялись, вступая в залы, занятые библиотекою их матери. Сын, можно сказать, положил лишь тело своей матери в новой столице, душу же Царицы, сроднившейся с русскою землёю, перенёс вместе с своими братьями, — которым библиотека принадлежала по завещанию, — в старую столицу. В библиотеке Императрицы ещё хранятся, конечно, те книги, чтение которых, как известно, доставляло душевную отраду ей до самых последних часов жизни. «Во все время смертельной болезни, как и всегда, Её Величеству читали, а она слушая работала», говорит так много любившая Императрицу и так много любимая ею М. П. Фредерикс в своих задушевных записках339. Как жаль, что в воспоминаниях баронессы Фредерикс не указаны те книги, которые были читаны Императрице, особенно в её последние дни… Перенесение Музея в Москву и присоединение, по воле Императора, к Московскому — Румянцевского Музея имело глубокий исторический смысл. Перенесение в Москву, — оплакивающую падение 2–го Рима340и принявшую на себя наименование 3–го Рима, — водворение в Москве Музея Канцлера Румянцева, задушевною мыслью которого, как и его отца и деда, было освобождение Царьграда, едва не осуществлённоеоснователем Музеяв 1878 году, напоминало забытое наименование <(3–м Римом)>, указывающее на мировое значение Москвы, воскрешало забытые чувства…

Название Музея Предкремлевским имеет не топографическое лишь значение. Если, по слову сына основателя Музея, Кремль есть алтарь, а Москва — храм России, то памятник его отцу будет в алтаре всероссийского храма, а Музей, отцом основанный, — пред алтарём,на второй Поклонной горе, как это говорилось в «Русском Слове», в «Русском Архиве», в статье «Международная благодарность»… Нужно вспомнить, что библиотека матери основателя Музея помещается как раз в центре здания, под тем местом, откуда отец составительницы библиотеки с её братьями — будущим королём <Пруссии> и будущим первым императором германским, — преклонив колена, приветствовали Москву как спасительницу Германии и всей Западной Европы. Событие это, воспроизведённое в картине Матвеева, приобретённой Государем Императором341, предлагали увековечить или скульптурно, или рельефно, на вышке Музея, где событие имело место, или же в самом Музее, но предложение это не обратило на себя внимания… В статье «Международная благодарность» говорится, что скульптурное воспроизведение этого события, «помещённое на вышке Музея, на месте самого события, лицом к Кремлю, было бы доступно взорам всех и каждого, поучало бы… непрерывно,напоминая и русским, не помнящим значения Кремля, и чужеземцам, не сознающим вины перед ним, — что такое Кремль и к какому великому делу он всех призывает», напоминало бы и о значении Москвы «как собирательницы и спасительницы Запада и Востока — друг от друга и от самих себя», — как это прибавлено в статье — «Ещё о Румянцевском Музее — как памятнике 1812 года».

Несмотря на такое значение Музея, на Кремлёвском памятнике основателю Музея, на котором изображены, конечно, его дела и учреждения, им основанные, едва ли будет даже упомянуто (желательно было бы, конечно, ошибиться в этом) об основании в Москве Музея342, — так это кажется ничтожным для маловдумчивых любителей просвещения. Не позорно ли было, однако, для такого древнего и большого города, как Москва, не иметь не только Музея (кроме самородных, каковы Оружейная Палата, Синодальная ризница, — эти произведения старой Москвы), но даже и библиотеки?! — Александр II–й снял с Москвы этот позор, что и составляет его славу343. Он хотел уравнять в этом отношении Москву с С. — Петербургом, и, конечно, чтителям памяти Императора, основателя Музея, нужно было бы содействовать осуществлению этой его мысли; но такого содействия не видно, потому–то и рост Музея и библиотеки далеко не соответствовал потребностям центрального города России. Если бы все требования на книги, заявленные в течение существования Музея, — не очень продолжительного, — были удовлетворены, т. е. если бы были приобретены для Музея все книги, которые требовались, то было бы надо расширить библиотеку на весь Ваганьковский квартал доАрхива Министерства Иностранных Дел.А между тем не удалось приобрести и одного соседнего дома, несмотря на настоящую нужду, —и два учреждения, так много обязанные Александру II–му и Канцлеру Румянцеву, остаются и до сих пор отделёнными одно от другого344. Необходимо заметить, что требования на книги шли большею частию от университета и других высших учебных заведений, и отказы на эти требования тем прискорбнее, что они давали как бы оправдание учащимся за их занятия тем, что ничего общего с учением, или благим просвещением, не имеет.

Было бы большою неблагодарностью со стороны и Музея, и Москвы считать Александра II–го только обыкновенным основателем Музея: Александр II–й при самом открытии Музея, — в который входит библиотека его матери, и так много напоминающего об его отце, — благословил Музей, как крёстный его отец, иконою–картиною «Явление Христа народу», этим лучшим произведением русской живописи. Для Музея — как собрания останков живших, — созидаемого сынами умершим матерям и отцам, приближение агнца, вземлящего грех мира как причину смерти, т. е. приближение воскресителя, есть исполнение самого глубокого, самого задушевного чаяния — приближение воскресителя означает наступление дня,от века желанного.Как хранитель останков живших, Музей должен внушать чувства любви и к священным стенам святого Кремля, которые были «живою оградою святынь, алтарей, священного праха почивших отцов»…

Дополнение 1345

Небольшая замётка «о предкремлевском Музее и о памятнике его основателю» больше и больше разрастается. Прибавляя к этому заглавию: «Превосходство Музея, как памятника, пред отдельными скульптурными изображениями», составляющими лишь часть Музея, воздвигаемого сынами отцам, — оказалось нужным ещё присоединить или заменить предыдущую прибавку такими словами: «Превосходство нравственное мирного учреждения, т. е. Музея, пред теми, за которые прославляют основателя Музея, называя его «человечнейшим», достигшим «высшего звания человек», — этими истасканными выражениями, забывая, что поставление «в отца место» давало ему сан «старшего сына человеческого» вместо неопределённого «человек». Художники — а в создании этого памятника соединились архитектура и скульптура, — сами того, конечно, не сознавая,вопреки всех криков, что сан«человека» выше санаИмператора, изобразили его (или, вернее сказать, вынуждены были изобразить, чтобы отличить от простого генерала)в порфире346, хотя и не в короне, а лишь с короною (вероятно, по причинам лишь эстетическим, т. е. бессмысленным (правящим без понятия по Канту), следовательно, всё–таки венчанным на Царство, — как этого требовало и самое место памятника — Кремль, <как это следовало и> по смыслу сана <старшего сына>, поставленного в отцов место. Для старшего же сына освобождение крестьян имело лишь отрицательное значение и притом не было мирным, ибо вызвало восстание в Западной части Империи347, не было и улучшением быта и вопреки, конечно, желанию освободителя привело к ухудшению быта и крестьянина, и барина. Точно так же <и> суд не есть родственное или мирное <учреждение>, ибо <суд, каким> бы <правым он> ни был, заключает в себе два зла — преступление и наказание, и уменьшение наказания усиливает, увеличивает преступление, т. е. уменьшение одного зла, наказания, увеличивает другое. Музей же, если смотреть на него как на то, чем он должен быть, есть уже начало полного выражения дела в отца место стоящего. Музей есть безусловно мирное объединяющее учреждение, не карающее, не разрушающее, а восстановляющее.

Пред Кремлём поставил Он — уроженец Кремля — Музей для изучения своей колыбели <— Кремля,> в Памира или Эдема место стоящего, поместил его в здании, построенном также уроженцем Кремля, поставил при храме, <посвящённом Святому (Николаю чудотворцу),> тезоименитому его отцу, <и> в основу <Музея> положил библиотеку матери как лучший ей памятник. Император–сын поместил Музей, или памятник Матери, при храме <Святого>, тезоименитого его Отцу: намеренно или не намеренно <это> со стороны <создателя Музея>, но не без воли Божией состоялось такое помещение.

Дополнение 2

Замётка «Предкремлевский Московский Музей и памятник его основателю» замечательна тем особенно, о чемона умалчивает, а она опускает такие истасканные слова, как «человечнейший», «святейшее из званий человек», «гуманнейший» и т. п., <и> не говорит о той цепи, которая одним концом ударила по барину, а другим по крестьянину, не говорит о суде, который напоминает о преступлении и наказании, о земстве и вечных пререканиях его с администрациею, аговорито самом мирном из мирных учреждений, не карающем, а восстановляющем, о многознаменательном благословении его иконою — картиною <(«Явление Христа Народу» — Иванова) > Вообще можно сказать, что ничтожная замётка о Музее Предкремлевском опускает истасканные слова и ничего не говорит о немирных положениях и учреждениях. К заглавию «О <Предкремлевском> Музее и о памятнике его основателю» можно прибавить не только «или опревосходстве Музея над скульптурными памятниками», но и «онравственном превосходстве Музея над всеми немирными учреждениями, к каковым принадлежат все <учреждения> юридические и экономические».

Опуская изъезженное «человек», замётка напоминает о сынах, отцах <и> матерях.

Замена «человек» «сыном человеческим»есть самая великая Реформа.

* * *

Если будет признано превосходство Музеев, как памятников, пред статуями не у нас только, где эти статуи зовутся истуканами, болванами, а всюду, где привыкли к скульптурным изображениям, тогда память — то, что теперь называют мыслию человеческою — будет не такой поверхностною, станет глубже, начнётся переход еёот языческой к христианской.Статуя представляет что–то законченное, одинокое (это–то одиночество, выделение представляет что–то совершенно несогласное с обычаями, привычками русского народа), тогда как Музей, имея множество предметов, относящихся к жизни одного лица, требует от человека самодеятельности, соединения в одно целое, требует завершения. Музей есть истинный христианский памятник, особенно если он соединён с другим, <(т. е. с храмом).>