Как и где поставить этот памятник и какую надпись должен сделать на нем воронежский музей, чтобы быть наиболее образовательным?

По поводу статьи «Каменные бабы» («Дон» 1898 г. № 38–й) мы получили письмо, в котором говорится: «При входе в московский музей поставлена каменная баба, на которой, как я сам наблюдал десятки раз, прежде всего останавливается внимание посетителей из простых. Они всегда внимательно допытываются друг у друга о значении этого изваяния, но сухая надпись на подножии не разъясняет дела. Не могло ли быть дано краткое (в двух словах) разъяснение смысла тут же, в надписи…»453Таким образом, по мысли написавшего это, московский музей в надписи на подножии бабы даёт ответ даже не на вопрос, — спрашивают о смысле, о значении, а в надписи говорят, — где и когда баба найдена. Впрочем, на требование дать ответ в двух словах нужно сказать, что такие требования заявлять нетрудно, а исполнять их очень нелегко. Но, тем не менее, — отвечать, хотя и не в двух словах, должно. Но как ожидать ответа от учёных, ни в чем друг с другом не согласных, и притом же от учёных нынешних, которые признают лишь факты, и знать, даже слышать не хотят об их смысле, считая разъяснение смысла фактов одними гипотезами, предположениями? Но московский музей не погрешил ли даже и против фактов, если баба, стоящая перед ним, была найдена на кургане, как это нередко бывает, как было это и относительно бабы, которая привезена теперь в воронежский музей, как, вероятно, бывает это и всегда, если только курган, на котором находилась баба, не уничтожился по каким–либо причинам? И в таком случае, чтобы быть верным факту, нужно было поставить бабу на кургане же, хотя и не высоком; такая постановка могла бы отчасти заменить самый ответ, потому что тогда легко было бы признать каменное изваяние за надгробный памятник. Однако и надгробный памятник нуждается в объяснении для утративших смысл и жизни, и смерти… Воронежскому музею, несомненно, следует избежать ошибки московского (если, конечно, тут есть ошибка), и при постановке каменной бабы нужно сохранить всю ту обстановку, в которой она находилась там, где была найдена… Были ли какие–либо надписи на каменных бабах — неизвестно, но если надписи были, то в них могло выражаться то же, что и в надписях на наших надгробных памятниках, выражающих желание воскресения, надежду, что расстались с погребённым не навсегда, а до радостного лишь утра. Принимая каменную бабу, этот памятник умершего, музей становится, так сказать, наследником изображённого в этой каменной статуе, делается как бы его душеприказчиком. В таком родственном и нравственном отношении, в чувстве и долге, и заключается могучее побуждение к постоянным и всесторонним розысканиям и исследованиям; в этом и заключается начало поминовения. В музее всякий, конечно, памятник напрашивается на исследование, но не все, имеющие уши, — слышат эти просьбы памятников. Нельзя ограничиться лишь историею и топографиею открытия памятника; и говоря, например, о каменной бабе, необходимо задаться вопросами, была ли эта баба на кургане, сохранился ли этот курган, произведены ли были раскопки этого кургана или же — вообще — на месте нахождения статуи. Хотя каменная баба нема, однако нельзя сказать, чтобы она ничего уже не говорила; так, она скажет, из местного камня вырублена или же нет; самая величина, форма, соотношение частей по сравнению с другими, ей подобными, говорят о происхождении, о племени. «Я, — могла бы сказать надпись на бабе, — тюркского или монгольского происхождения, выходец из глуби Средней Азии, дальнего Востока, кочевал по Дону, на Воронеже или Хопре, грабил мирных земледельцев, умер (а может быть, — был убит), сыны насыпали курган на моем прахе; зарыв в землю и не видя меня, стосковались, и стали сыны и дочери молить и вопить, чтобы расступилась земля и я взглянул бы на них, моих детушек»… Каменная статуя и есть исполнение этой молитвы454. И у них, т. е. оставивших после себя каменные бабы, как и у нас, как и везде, где сохранилась ещё родственная любовь, существовали, конечно, причитания, отпевания, подобные, например, таким: «Расступись, мать–сыра земля, ты раскройся, гробова доска, встань проснись» и т. д., или же: «Встаньте, пробудитесь, взгляните на ваших детушек»… Глубокое чувство, вызвавшее на свет каменные образы, т. е. так называемые каменные бабы, вылилось и в этих двух песнях, — в первой лишь одиночное чувство, а во второй — хоровое, не отделяющее сынов от дочерей и соединяющее отцов и матерей. Невольно приходит на мысль, что было бы, если бы этому могучему народному чувству соответствовало у народа, — у народов, у всех народов, соединённых воедино, — и знание столь же могучее?!.. Не могли, конечно, оставившие после себя каменные бабы удовлетвориться только изображением вместо действительности, хотя бы и существовало верование, что в изображение посредством известных обрядов переходит сама душа умершего, ничем, однако, не проявляющая своего присутствия в этом изображении… Так, Георгиевский, весьма глубокомысленный и, к сожалению, слишком рано умерший синолог, — в сочинении «Принципы жизни Китая» приводит плач дочери над умершей матерью и сам называет этот плач искренним, и тем не менее к тому месту этого плача, которое отличается наибольшею искренностью — «взгляни же на мои слезы, на мою грусть–печаль, где ты, моя матушка, где ты?» — Георгиевский делает замечание, что такой вопрос (потому что он противоречит обряду) «для древнейших времён, конечно, неуместен»455. Но он был бы неуместен в том лишь случае, если бы кукла, пред которой дочь изливала свою скорбь, могла сказать: «я здесь, моя доченька!»… Очевидно, однако, что чувство никогда не удовлетворялось изображениями, обрядом. Да и самый плач и рыдания, которые в силу самого обряда сопровождают вселение души в куклу (т. е. это мнимое воскрешение), разве служат выражением довольства?!.. По обряду, сын, приглашая отца переселиться телом в могилу, оканчивает свою речь, или доношение, отцовскому духу словами: «О, невыразимая печаль!»456А невыразима та печаль, которую пережить нельзя. Этому–то могучему чувству всех народов в совокупности и недостаёт могучего знания. Знание же, изобретающее динамит, робурит, мелленит и т. п., — истекает, конечно, из иного, притом совершенно противоположного чувства, которому также нельзя отказать в силе, но реакциею против этого последнего и является как постановка каменных баб у музеев, так и сами музеи. В настоящее время — при столкновении Испании и Америки — вся европейско–американская мысль устремилась на изыскание новых истребительных средств. И не один Эдисон откликнулся на это чувство. А Золя ещё раньше изобразил Париж таким, что он вызывает на изобретение вещества, способного в один миг превратить этот город, представляющий высшую ступень нынешней цивилизации и культуры, в груду развалин. Итак, ни перед чем не останавливающаяся борьба внутренняя, борьба междусословная, и ожесточённая война внешняя, международная, — вот два выражения чувства взаимного озлобления, противоборствовать коим и призваны музеи… Нельзя не заметить, что при нынешнем столкновении испанцев с американцами последние, пользуясь превосходством своего вооружения, не воюют, а просто казнят несчастных испанцев, как волк давит ягнёнка.

Таким образом, каменные бабы есть не только языческое свидетельство о воскресении, как сказано в статье «Каменные бабы» («Дон», 1898 г., № 38–й), не только реакция против критики, превращающей все в миф («Пожертвование В. А. Кожевникова воронежскому музею», «Дон», 1898 г., № 43–й), но и реакция против современного направления чувства, против самого настоящего момента, когда, как сказано, столкновение Америки с Испаниею устремило всю мысль на изыскание новых способов истребления… В той же Америке были произведены опыты обращения средств разрушения (взрывчатых веществ) на спасение от голода; но исследования в этом направлении были едва начаты, и ныне, как кажется, совсем оставлены; изыскания же все новых средств, несущих гибель, продолжаются с такой настойчивостью и постоянством, которые поистине заслуживали бы лучшего назначения, ведутся с такою, можно сказать, изумительною страстностью, которая не останавливается даже пред размышлением (в видах своего, конечно, оправдания), будто самая разрушительность этих средств может привести к прекращению войн. Как будто чрезмерность зла когда–либо удерживала от него?!.. Очевидно лишь одно, что разрушительность гибельных орудий поведёт к увеличению только жертв борьбы, а не к миру457. К миру могло бы привести только обращение средств разрушения на избавление всех от общих всем бедствий; и это было бы не уничтожением лишь великого зла, т. е. войны, но и водворением величайшего блага, не избавлением только от общих всем бедствий, но и возвращением всех жертв борьбы.

В замётке о каменных бабах, напечатанной в № 38–м «Дона», раскрывался смысл и значение этих памятников глубокой старины, а в настоящей статейке требуется, чтобы сам камень заговорил и сказал бы в надписи о том, что он такое, причём эта надпись могла бы пополняться по мере разысканий.

Но прежде чем какая–либо надпись была сделана музеем с должным уважением к глубокой старине, к изображению умершего, XIX век успел уже на этом памятнике незапамятной старины положить свою печать, свою надпись, свидетельствующую о просвещении XIX века, об освобождении его от предрассудков и суеверий даже в низших слоях общества. Железнодорожное ведомство, в лице своих низших служителей, сделавна самом ликекаменной статуи свою железнодорожную отметку, свидетельствует, что просвещение делает колоссальные успехи. Полагаем, что не следует и смывать этой отметки: пусть сам образ умершего скажет в надписи на нем о бессознательном поругании, которому он подвергся в наш гордый своим просвещением век.

В надписи можно написать от лица самого изваяния: «Много веков стоял я в степи, на кургане, или могильнике, много орд прошло мимо меня, но уважение к человеческому образу, благоговение к почившим охраняло меня, и только критический XIX век, в основе коего положена мысль, будто «хула есть начало премудрости» (выражение Гегеля), не пощадил и меня; но уповаю, что, поруганный в изображении, я буду восстановлен Господом, руками потомков моих хулителей во искупление греха людей XIX века».

Мы ещё не сказали ни слова о месте помещения статуи… Но как в настоящее время и говорить об этом?!.. В то время, как писалась эта статья, мы узнали, что городским управлением решено переселить музей в другое место, в место совершенно неудобное, где музей должен будет обратиться в простой склад — словом, — будет похоронен. И решение это, как говорят, состоялось единогласно, без всяких прений, ни одного голоса не поднялось в защиту музея. Так единодушны оказались в данном случае отцы города, доказавши, что они вполне достойны самоуправления. Да и как могло быть иначе: помещение музея потребовалось для расширения ломбарда, учреждения столь любезного, столь симпатичного нашему времени, которое, истратив все запасённое предками, старается истратить и то, что могло бы достаться потомкам, использовать, как ныне говорят, запасы прошлого, старается захватить даже будущее. И расширение ломбарда свидетельствует, что движение в этом направлении в Воронеже прогрессирует458, что нужда действительная, а может быть, в данном случае и мнимая, вызванная лёгкостью кредита, растёт, и скоро, конечно, потребуется ещё новое расширение ломбарда. Интересно бы знать, многие ли из попадающих в ломбард освобождаются от него, многим ли он оказывает действительную помощь?!.. Расширение ломбарда указывает во всяком случае на прогресс бедности. Но не сокращение ли бедности в среде населения должно поставить своею целью городское управление, вместо поощрения её в виде учреждения и расширения ломбардов.

История музеев переполнена гонениями всякого рода; печали их преследуют, кроме разве минусинского459, но тот находится в Сибири, в азиатской, а не европейской России, вблизи Китая, где ещё крепка родственная любовь… Лишением надлежащего помещения воронежский музей убит, можно сказать, в самом начале, не успев развить своей деятельности, деятельности образовательной, которая, получив надлежащую полноту, когда музей сделался бы всенаучным, — принесла бы краю несомненную пользу. Воронежский музей, показавший такую отзывчивость, единственный в России устроивший коронационную выставку и тем, можно сказать, положивший начало музейским выставкам, думал уже завести метеорологические наблюдения, а это легко навело бы на учреждение наблюдений над падающими звёздами, явлениями уже космическими. Затем при музее могли бы составиться кружки для изучения края во всех отношениях, подобно Петровскому в Астрахани, астрономическому — в Нижнем Новгороде… Но и это малое ещё начало: задача музеев — всех сделать познающими, всем доставить счастье бесплатного труда, доставить возможность трудиться не для себя и не для других (отвергая альтруизм, как и эгоизм), а со всеми и для всех, для освобождения от общих всем бедствий и для водворения общего всем блага. «Увы, бедный род человеческий, — говорил один из наших знаменитых духовных витий, призванный благословить орудия смерти для защиты отечества, — как немного уразумел ты в продолжении целых седьми тысяч лет тайну и цель бытия твоего на земле и как мало приблизился ты к своему высокому предназначению…»460Наука же, к вящему своему позору, утверждает даже, что род человеческий существует гораздо больше семи тысяч лет!..