Москва — храм, Кремль — алтарь этого храма, вся Россия — приход его, что, конечно, недостаточно для 3–го Рима (См. статью «Международная благодарность». Русский Архив 1896 г. № 2–й)316.

Вечный город или вечная деревня?

Баженовская модель Кремля, переданная московскому Музею (Музею 3–го Рима), не разрешает, конечно, вопроса о том, «Чем должен быть Кремль 3–го Рима», в то время, когда ветхий Рим, смешивая религию с политическою экономиею, думает разрешить религиозный вопрос: 1) или став на сторону 4–го сословия, т. е. утолив алчущих и жаждущих правды хлебом вещественным, отерев слезы плачущих, обращая нищих духом, наёмных рабочих, в барышников, делая их всех участниками в барышах капиталистов — мытарей; 2) или же приняв сторону 3–го сословия, т. е. во всяком случае отождествляя религию с политическою экономиею, признавая, что вера без денег мертва есть. (Папа317относительно денег совершенно согласен с Нордау, этим крайним выродком, который деньги превозносит больше, чем [1 слово неразб.].)

Таким решением вопроса Рим древний является действительногородом вечнымсо всеми недостатками его, не допускающим ничего, кроме экономического и юридического, т. е. городского: древний Рим увековечивает город и все бедствия, связанные с ним, увековечивает города как великое зло.

Москва же —вечная деревня(не в смысле вечной зависимости от слепой силы природы, а в смысле освобождения от этой зависимости), — деревня, к весне, ко дню св. Пасхи, возвращающая рабочих в села, к праху предков, где это празднование и имеет великий смысл, доказывая этимневечностьгорода. И сам Кремль празднует Пасху у гробов собирателей Русской земли. Кремль есть священное место, защищаемое крепостью. Последняя указывает на незаконченность собирания, на небратство, ибо законченное собирание, совершенное братство, объединение в труде управления смертоносною силою возвращает праху отцов жизнь и бессмертие.

Теперь, когда в Московском (3–го Рима) Музее помещена модель Баженовского Кремля, а Баженов был строителем и здания Музея, Музей должен принять на себя долг сделать оценку этой модели, и такая оценка потребует решения вопроса о том, чем должен быть Кремль как центральное кладбище, как образец местных кладбищ. Вопрос же о долге Кремля, или кремлей, есть вопрос о конечной цели, которую должен исполнить род человеческий. Поэтому призыв в Музей не будет ограничиваться обязанностью давать советы занимающимся в нем, а будет призывом составить комиссию или собор по вопросу о способах осуществления полного долга или всего чаемого («чаю воскресения мёртвых и жизни будущего века»). Но что может быть чаемо от кладбищ, этих мест отчаяния, где отпеваемое в смысле возвращения духа жизни стало отпетым в смысле безнадёжности возвращения? Но эта безнадёжность — преждевременная, не употребившая действительных средств возвращения жизни, ибо безвозвратность — немыслима.