Ещё в 1898 году, когда праздновался юбилей печатного дела, было признано, что вместе с началом книгопечатания в Воронеже было положено начало и воронежскому музею; поэтому в 1998–м году праздновался юбилей уже не печатного лишь дела, как части, а целого музея, причём из сравнения настоящего с тем, что было сто лет тому назад, оказалось, что наука XIX века была выводом из наблюдений, производившихся кой–где, кой–когда и кой–кем, — наука же истекающего XX века стала уже выводом из наблюдений, производимых везде, всегда и всеми; цель, поставленная музею ещё в XIX веке, — «изучение воронежского края в прошедшем и настоящем во всех отношениях», — вполне осуществилась к концу XX века: центральный музей воронежской области имеет органы во всех населённых местах края, ибо музеи (местные) есть уже повсюду, где есть умирающие (а умирают ещё и в XX веке, хотя и с несравненно большею надеждою на восстание, чем в несчастном XIX веке), как и школы есть повсюду, где есть рождающиеся. В XX веке все стали познающими и все стало предметом знания, и, чему никак уже не поверили бы в XIX веке, — грубые мужики–пахари оказались гораздо более способными к плодотворному знанию, чем изворотливые, обладающие змеиною мудростию, горожане. Оказалось, — изумительное дело, — что для знания в сёлах не нужен особый досуг, в сёлах сама работа превратилась в исследование природы, так что каждый сельскохозяйственный год есть новый опыт, опыт того, при каких метеорических и даже солярных условиях получается наиболее верный урожай. Нужно заметить, теперь уже не говорят о наибольшем доходе от земли; торговый, купеческий (коммерческий) вгляд на землю исчез; на землю не смотрят теперь как на товар, на капитал, а как на нечто священное; и взгляд на земледелие как на особый промысел в конце XX века считался бы в высшей степени безнравственным. В городах начала XX века разделение занятий дошло было уже до того, что для фабричных рабочих разум стал роскошью и голова как бы шапкою, которую они надевали лишь по праздникам. Правда, сокращение рабочего дня до восьми лишь часов как будто и давало рабочим возможность и право надевать эту шапку даже в будни; но этим правом никто почти не пользовался, потому что и после восьмичасового лишь, но изумительно однообразного труда, которым занят какой–либо один член, все же усилие заключается в том, чтобы держать в бездействии все остальные члены, — после такого труда нужно бывает расправить члены, нужны бывают развлечения, оргии, а не умственные занятия. В городском досуге не заключалось ничего, что заставляло бы этот досуг обращать в знание, а не на что–либо другое, тогда как сельская работа сама требует знания, и все более глубокого и обширного, знания определённого и всеобъемлющего, знания земли и всего, чем обусловливается существование растительности, животных и самого человека, знания условий метеорических, солярных и проч. Сам человек, как от земли взятый, в землю отходящий, — дав, или лучше — отдав, жизнь свою чадам, как душеприказчикам, — и имеющий из земли быть восстановленным, не выходит из широкого круга сельского знания; так что сельское дело оказалось таким, в котором все знания нашли своё приложение. Быть может, кто–либо из людей XIX века, услыхав, что все сделались познающими, подумал бы, что и мужики стали созерцателями? Но это была бы большая ошибка… Чем же, однако, сделались крестьяне–земледельцы?!.. Для прогрессистов XIX века было бы странно, конечно, услышать, какой громадный шаг сделали мужики к концу XX века. Все они, весь народ, составили поголовное ополчение против той силы, которая поражает неурожаем хлебов и страшным урожаем болезнетворных (патогенных) — смертоносных микробов. Военное дело отождествилось с «крестьянским», все армии, т. е. все народы, стали деятелями, участниками одного, по общему плану совершаемого, всеземного опыта регуляции, т. е. управления, метеорическим процессом для получения насущного хлеба. Молитва о насущном хлебе, сопровождаемая трудом, доставляющим этот хлеб нам, т. е. не мне, не одному лишь, а именно всем, и только днесь («даждь нам днесь»), т. е. не про запас, а на каждый лишь день, — при регуляции запасов делать не нужно, — эта молитва, сопровождаемая трудом, и есть дело Божие, руками человека совершаемое. Вот во что обратился в XX веке милитаризм, так страшивший XIX век. Хорошо ещё, что этот страх не привёл к уничтожению воинской повинности…

Заметным образом движение, приведшее к вышеозначенным результатам, началось в 1932 году, когда ко дню Пресвятой Троицы был исполнен потомками обет их предков, данный за сто лет перед тем, поставить на острове, где сохранились постройки от времён Петра, — храм св. Митрофану, а при нем построить музей. Обет этот был исполнен и во искупление греха тех, которые вместо обещанного храма и музея на предназначенном для того острове устроили увеселительное учреждение469. Впрочем, такой грех, как устройство увеселительных учреждений, был общий у Воронежа с другими городами, т. е. крепостями.

Когда–то вся русская земля постоянно стояла на страже против нашествий степных кочевников; чуть не в каждой деревне была сторожа, в каждом городке — острожек, а в городах — каменные кремли; сам Иван Великий был сторожевою башнею. Когда же началось разоружение, тогда крепостные, земляные валы, политые кровью предков, обращались в увеселительные гульбища, в бульвары, сторожевые башни — в бельведеры. В таком явном злоупотреблении историки XIX и предшествовавших ему веков видели несомненное улучшение, превращение военного в гражданское, в якобы мирное. Но сыновство выше гражданства, а для сынов человеческих, для истинно интеллигентных потомков — места, политые кровью их предков, должны обращаться, конечно, в памятники отцам, в священные музеи. Вообще разоружение было преждевременно, не говоря уже о том, что враг был только стеснён, а не уничтожен. У нас есть ещё враги: Средняя Азия высылает к нам не орды только, но и иссушающие ветры, которые производят даже большие опустошения, чем сами орды; а Запад грозит нам постоянно ливнями, — потому–то разоружение и было преждевременным. Повсеместное же устройство музеев есть восстановление кремлей, острожков и сторож как выражение сторожевого положения, но не против себе подобных, а против силы слепой, порождающей и многодождие, и бездождие, неурожай хлебов и урожай болезнетворных микробов. Это восстановление доказывает, что и нужно было не уничтожение, а лишь превращение военно–сторожевого в мирно–сторожевое.

Нужно заметить, однако, что музей и храм к пятидесятнице юбилейного года открытия мощей святителя Митрофана (1932 г.) был построен не на острове, как предполагалось это раньше, а на другом более соответствующем месте, соответствующем тем широким размерам, в которых он осуществлён. Самое первое начало воронежскому музею в обновлённом виде положено было ещё в год празднования в 1922 году пятисотлетнего юбилея открытия мощей пр. Сергия, которое десятью годами предшествовало празднованию столетнего юбилея открытия мощей свят. Митрофана (1932 г.). Узнали, что каким–то С. С. ещё ко дню пятисотлетия кончины пр. Сергия (1892 г.) было сделано предложение построить, по примеру древней Руси, в один день храм, подобный тому, который был построен самим пр. Сергием с братом («Моск<овские> Вед<омости>» 1892 г. 13 сентября, № 254–й). Мысль о построении обыденного храма, которые воздвигались обыкновенно во дни народных бедствий, проникла в народ. А был в то время на Воронеже сильный мор. Собрался народ и порешили всем миром, с благословения духовной и с разрешения светской власти, поставить храм ко дню пятидесятницы. За недостатком леса, решили употребить на построение храма старые рельсы («Добрый почин», «Русское Слово» 1895 г. № 62–й); в то время на железных дорогах рельсы из железа стали заменять стальными, и недостатка в этом материале (т. е. в старых рельсах) не было. Построение храма начали с вечера пятницы, т. е. со дня страдания, и, превратив день покоя, субботу, в труд, окончили его к воскресенью, так что храм этот мог быть назван и обыденным, и трехдневным. К 7–мому августа, ко дню памяти свят. Митрофана, в газете «Дон» была напечатана выдержка из письма митрополита Филарета, в котором говорилось, что какой–то англичанке во сне являлись пр. Сергий и св. Митрофан; явление это было в то время, когда в Англии обнаружилось некоторое стремление к сближению с православной церковью, и святые древней и новой России как бы освящали это сближение470. Когда же печаталась выдержка из этого письма в «Доне», в это время шли переговоры о мире между Россиею и Англиею, и о союзе её, России, с обеими Британиями, Европейскою и Американскою, которые считались в то время обладательницами моря, как Россия, проникшая в Тибет и в союзе с Китаем грозившая самой Калькутте, — что и принудило Англию к миру, — могла считаться, хотя и не в прямом ещё смысле, обладательницею суши. Англичане ожидали русских со стороны Памира, с Северо–Запада, русские же, совершив изумительный переход, явились с Северо–Востока из Китайского Тибета; это–то и заставило Англию прекратить борьбу. Вспомнили в Воронеже и обет о построении храма св. Митрофану с музеем и решили, обратив рельсовый храм в алтарь, воздвигнуть над ним к столетнему юбилею открытия мощей свят. Митрофана (1932 г.) храм Пресв. Троице, храм Богу отцов, с двумя приделами, пр. Сергию и св. Митрофану… А с храмом решили соединить музей с архивами и всеми пособиями для изучения и обучения, т. е. с библиотеками, картинными и скульптурными галереями, всякими кабинетами и обсерваториями, а также и со всеми учебными заведениями, чрез которые только и возможно плодотворное вступление в музей; учебные заведения и архитектурно, по расположению своему, являются как бы входами в храм–музей… Музей, в таком смысле понятый, предназначался к тому, чтобы соединить народ с интеллигенциею, так как музей при этом представлял из себя прежде всего храм, в котором собраны все церковные древности, сохранившиеся в воронежских церквях, собраны и все архивы духовного ведомства, а для изучения церковной археологии и церковной истории составилось особое общество. Затем при храме–музее собраны и все светские архивные памятники, т. е. архивы гражданского и военного ведомств, а такое соединение духовного и светского делает музей губернским и епархиальным, каким он был, впрочем, при самом уже начале, ибо и при самом начале воронежский музей содержал в себе и иконы, церковную утварь, и предметы светского — гражданского и военного быта. Для изучения всего собранного при храме–музее состоит архивная комиссия, или соединение всех служащих, которые и занимаются изучением архивных дел. Цель изучения по источникам юридическо–экономических архивов не теоретическая, а чисто практическая, — изучаются условия, при которых должны уменьшаться из года в год преступления и всякие недоразумения, которые требуют судебных и административных разбирательств, и это изучение привело к значительному сокращению дел к юбилею 1998 года; так что в настоящее время ни на судебных, ни на административных учреждениях не лежит уже более проклятия вечно судить, вечно разбирать и никогда не рассудить, никогда не покончить своих дел; есть уже надежда, что наступит, наконец, время, когда сварливыегражданеобратятся в сынов, соединённых не только общим происхождением, но и общим служением Богу отцов в посвящённом ему храме–музее, причём не будет нужды ни в надзоре, ни в угрозах наказанием. Участие всех в деле отеческом, в деле познания и управления слепою силою природы служит, как теперь в том убедились, первейшим и необходимейшим условием всеобщего примирения.

В храме–музее, где под кровом Бога отцов воздвигнуты и музей отцов, и школа сынов, все в высшей степени образовательно; внутренняя и внешняя роспись храма так содержательна, что объяснение её занимает большую книгу. Проект этого храма, как предполагают, был иллюстрирован известным в Воронеже художником Л. Г. Соловьёвым471. Но и самый внешний вид этого изумительного по великолепию здания имеет в виду не красоту только, а преследует образовательные цели, так на самом музее пол площадки, или вышки, заменяющей обсерваторию, где учащиеся под руководством учащих познают видимое движение небесных сфер, обращён в мозаичный план Воронежа; пол средней площадки, где производятся метеорические и астрономические наблюдения, обращён в мозаичную карту воронежского края, а самый двор музея, вымощенный камнем, представляет из себя мозаичную карту всей России, и все эти карты есть работа самих учеников под руководством учителей. Склоны холма, на котором расположено все здание, обращены в геологические разрезы по длине всей России от незамерзающего порта на Мурмане, на рубеже двух океанов, и до незамерзающего же порта в Великом океане, в Жёлтом море. Вокруг же расположен ботанический и зоологический сад для наглядного, практического изучения ботаники и зоологии… Музей стал общим пособием для всех учебных заведений, духовных и светских, гражданских и военных, мужских и женских, как при изучении местной истории, т. е. участия края во всей русской и всемирной истории, так и при изучении местной природы края в видах участия его в деле управления слепою силою земной планеты, насколько это доступно людям конца XX века, а также и в видах дальнейшего движения в этом направлении. Музей стал таким общим пособием, сделался, можно сказать, книгою, иллюстрируемою картинными и скульптурными галереями, объясняемою и продолжаемою всякого рода опытами и наблюдениями, и он достиг этого трудами самих учащих и учащихся и пожертвованиями местных жителей, сознавших, что лучшего употребления из своих средств, а особенно из своих разного рода собраний (каковы у Паренаго, Беляева, Бухонова и пр.), они сделать не могут, как отдав их музею. В высшей степени замечательно доставшееся музею от Л. Г. Соловьёва собрание образцов иконописных и живописных особенно известных воронежских мастеров, историком которых он и был. Л. Г. Соловьёв был известен Воронежу не только как художник, но и как искусный педагог, человек редкого бескорыстия, обративший праздники из дней отдыха и покоя в дни бесплатного труда, посвящая их на службу существовавшей в Воронеже рисовальной школе. Всякий же путешественник из воронежского края (а путешествия ныне стали необходимым завершением образования и воспитания), по России и за границей, считал священным долгом на память о себе, о своём путешествии и на пользу учащихся, доставлять копию с картин знаменитых художников, снимки со скульптурных произведений, виды различных посещённых им мест и проч. Особенно хороша коллекция, собранная на севере, в Швеции, Норвегии, в Финляндии и, главным образом, на Мурмане, где возникла потом, у незамерзающего порта, полярная столица, или — вернее — резиденция на время последней борьбы с всемирной морской державой, после чего был заключён с нею, как сказано, союз, направленный уже не против себе подобных, а против врага, которого также следует назвать врагом лишь временным, а другом вечным, против природы, смертоносной силы, накануне, быть может, превращения её в живоносную. Путешественник, составивший эту коллекцию, уроженец соседней губернии, он очень долго занимал видный служебный пост в Воронеже472. Пароход добровольного флота «Воронеж» также счёл своим долгом доставлять музею города, имя которого он носит, вместе с пасхальными и новогодними поздравлениями, особенно характерные предметы для ознакомления учащихся с дальним востоком, который к нам все более и более приближается. А в самом музее мы видели изображение самого этого парохода, сохранившего тип крейсера, и портреты всех служащих и служивших на нем.

Музей стал, конечно, и прежде всего — объединением преподавателей всех учебных заведений в виде учебных кружков по всем отраслям знания; он привлекает к себе и любителей, особенно из молодых, только что окончивших курс, чтобы знания, приобретённые ими, не оставались бесплодными и чтобы провинции были избавлены от нарекания, будто в них только забывается то, что приобретается в столицах и университетских городах, — как это было в XIX веке.

Собрав какие можно было найти изображения деятелей старого времени, музей поместил в себе портреты уже всех служивших в год учреждения его в новом виде, т. е. в 1932 году; и в этом никакого новшества не было, потому что на выставке ещё сто лет тому назад, в 1898 году, был портрет рядового печатника, отличившегося только тем, что он прослужил 45 лет; с этого же года, т. е. с 1932 г., портрет каждого вновь вступившего на службу в Воронеже, одновременно с его вступлением, вносился и в музей. Но что особенно важно — это внесение портретов не только самих служащих, но и их жён и детей; это указывает на начавшееся с того времени решительное преобладание родственного над юридическим, и на выставке 1998 года многие нашли в музее изображения не только своих дедов и отцов, но и матерей, с их автографами, с обзором их жизни и вообще со всем, что может придумать любовь сынов и дочерей к умершим отцам и матерям.

Таким образом, музей есть создание любви сынов и дочерей к отцам и матерям, — любви, усиливающейся по смерти их, а с другой стороны — музей, как содержащий в себе учебные и воспитательные учреждения, есть выражение любви родителей, действующих как один человек, которые увеличивают музей, уменьшая свои частные жилища, так что эти последние архитектурно представляются «службами» музея, а живущие в них действительно несут добровольную службу музея.

Музей есть живое подобие Пресв. Троицы, подобие любви Сына и Св. Духа к Небесному Отцу и любви Отца к Сыну и Св. Духу. Конечно, подобие было бы полным в таком только случае, если бы любовь сынов и дочерей к умершим отцам доходила до возвращения им жизни, а любовь отцов к сынам до избавления их от смерти. Рост музея обусловливается не одним только уменьшением роскоши частных жилищ, музей тем более разрастается, чем более уменьшаются тяжбы и всякого рода раздоры; так что музей есть произведение тех сил, которые в XIX веке растрачивались на взаимную борьбу в разных её видах, и в этом отношении музей составляет подобие Триединому Богу как образцу единодушия и согласия.

Союз с Китаем, заключённый во время последней борьбы с Англией, стал союзом священным, союзом душевным, а не таким лишь, который основан на общности интересов. Запад с тех пор утратил значение авторитета, и Русь в XX веке стала, наконец, Русью, стала сама собою, а 5–ое сословие, крестьянство всех стран, по духу везде оказалось русским, подобным китайскому, и имя Китая стало синонимом всего живого и великого. Опасения Европы, что она будет наводнена китайскими баснословной дешевизны рабочими, не оправдались, — эмиграция китайцев направилась за тропики, к экватору, в жаркий климат, где европейцы ни к какой работе не способны.

Народность в XIX веке была мечтою, а в ХХ–м стала действительностью. Дух родства вытеснил все противоположное — все юридическое и экономическое. В Китае, где каждая семья имеет храм предков (музей), вся наука, во всей её полноте, стала на службу отцов, — на службу отцов, как одного отца, а не отца каждого в отдельности. История обратилась в поминовение, а все естествознание стало путём к оживлению отцов. Наука XIX века, заметив, «что повсюду в природе идёт непрерывная борьба, всегда кончающаяся гибелью более слабого», и преклоняясь пред фактом, возвела этот факт в закон и начертала на фронтоне своего храма: «Смерть слабым, малоприспособленным! Да здравствует непрерывная, кровавая борьба». (Лебон, Лавиз, — см. ст<атью> Эльпе «Окружающая среда и человеческая жизнь», — «Новое Время» № 7990–й, от 28 мая 1898 г.473) Теперь же, в конце XX века, думают, что природа человеку не указ, думают, что не человек природу, а природа должна слушаться человека. Психология раскрыла соотношение наружности с внутренними свойствами, раскрыла внутреннее родство и, положив его в основу общества, упразднила то, что в XIX веке называлось социологиею; в XX веке самое слово это вышло из употребления, заменившись «фратрологиею», или, вернее, братотворением; психократия — то же, что братотворение, — стала прикладною наукою психологии; души перестали быть потёмками, а наружность обманчивою; взаимознание стало в основу общества, которое держится уже не внешним законом, не надзором и не карами наказаний, как общества юридические, из коих изгнано чувство и вынута душа. Классические и вообще все иностранные языки заменились наукою корней всех языков, раскрывающею родство всех народов и обещающею в недалёком будущем общий естественный, а не искусственный, вроде воляпюка, язык; все относящееся к религии и земледелию, т. е. к регуляции,к общему для всех делу, даже теперь, в конце XX века, носит уже по всей земле одни и те же названия. ХХ–й век есть век музеев, т. е. мест не поминовения умерших, а их оживления, путём исследования умертвляющей силы природы, — в этом и открылся сынам умерших отцов смысл жизни и цель знания, тогда как XIX век был веком критики, утратившим и смысл жизни, и цель знания. Утрата смысла жизни и цели знания была замечена ещё в последней четверти прошлого, т. е. XIX века, замечена пользовавшимся тогда большою славою писателем Золя. И это делает большую честь Золя, которая, впрочем, умаляется тем, что, заметив факт, Золя преклонился пред ним, признав, будто так это и быть должно. Такое отношение к основному вопросу — о смысле жизни и цели знания, от разрешения которого зависит самый стимул жизни, отношение писателя, признававшегося тогда знаменитым, к голосу которого прислушивались многие, свидетельствует, до какого нравственного падения дошли люди конца XIX–го века.