В Воронеже, как оказывается, не один только музей губернский, известный своими выставками, а есть и ещё музей, музей частный и малоизвестный, по крайней мере, о нем очень мало говорят, хотя этот музей и принадлежит очень известному в Воронеже художнику Л. Г. Соловьёву. Этот музей даже не называют музеем, хотя он, несмотря на свою малость, вполне заслуживает это священное имя. Созидатель этого музея, как мы слышали это от него самого, поставил себе целью — «спасать от смерти»; а иногда, как говорят слышавшие от него же, к словам «спасать от смерти», он прибавляет «что можно». Выражение «спасать от смерти» — очень характерное для музея — нисколько не теряет и от прибавки «что можно», потому что эта прибавка указывает лишь на могущество и силу врага, с которым должен бороться истинный музей. Чтобы выразить истинное положение в данном случае, т. е. истинное положение музея Л. Г. Соловьёва, — к словам «спасать от смерти» надо бы прибавить «что можно и насколько это возможно одному человеку в отдельности»; и это не предрешало бы и того, что может совершить род человеческий в совокупности, объединившись как один человек. Эта цель — спасение от смерти, — выраженная не на словах, а на самом деле, возводит небольшой домик Л. Г. Соловьёва вместе с небольшим при нем садиком, переполненные скульптурами и живописными изображениями, в истинный музей. В садике при доме нет деревца, нет кустика, который не служил бы памятником людей, с которыми был близок хозяин. Судя по множеству изображений в разных видах, изображений всякого рода, скульптурных и живописных, к созидателю музея ближе всего одно лицо, которое он и хотел бы, конечно, более всех отвоевать, или спасти от смерти. Это лицо — его жена, по–видимому, уже давно умершая, но он этой давности не признает и, кажется, не любит даже вопросов этого рода: для него она не погребена ещё и даже не умерла. Правда, мы видим её — распростёртою, лежащую, бледную, неподвижную, т. е. в том состоянии, которое было и осталось для нас загадочным, непостижимым чудом; но Лев Григорьевич, кажется, тотчас же, как только жена его была сокрыта под землёю, начал восстановлять её, и мы тут же, рядом с бездыханною, видим её полною уже жизни, силы, здоровья, что для нас и желаннее, и даже понятнее. В саду, в высоком как бы киоте, или, вернее — часовне, находятся оба эти изображения, — изображение лежащей, умершей, и изображение уже живой или ещё живой, уже ожившей или ещё не умершей. Как трудно отличить восходящее солнце от заходящего, так трудно решить и этот вопрос. Но как художественное произведение, после смерти созданное, нужно признать её оживлённою, будущею, а не безнадёжно прошедшею, для которой нет другого существования, кроме портретного.

Этот домик, обращённый в музей, и садик, освящённый подобием надгробного памятника, не есть место для развлечения или гулянья, и не место для мечтательных особ. Этот музей, которому часовня придаёт священное значение, есть вместе и школа живописи, школа бесплатная, открытая для всех желающих научиться любимому создателем музея искусству; и притом это школа живописи исключительно с натуры, и все в ней к этому приспособлено, — и терраса при доме, с которой открывается превосходный вид, и особый стол при садике в доме. Живёт в этом домике–музее человек бодрый, деятельный, скульптор и живописец, всех принимающий, готовый всех научить своему искусству и твёрдо верящий, что каждый и может научиться… Он как бы всех желает сделать рисующими, живописующими, как бы оживляющими, спасающими от смерти. Это человек не XIX–го, а ХХ–го века, живущий в прошлом и постоянно работающий для будущего; для него прошедшее имеет будущность. Но главным учителем он признает натуру, и никаких посредников между натурою и живописцем он не допускает475и даже самого себя, по–видимому, считает не наставником, уступая это место натуре, а лишь ассистентом и, самое большее, помощником её. Пять выставок картин учеников этого учителя свидетельствуют о верности и успешности его метода, метода рисования с натуры476.

В России вообще много самоучек; это и понятно — в стране, где мало учителей, где некому учить, там сами учатся. Из этого можно заключить, что со временем все взрослые будут учителями, а малолетние учениками. Но Воронеж и воронежская губерния дали, по–видимому, особенно много самоучек, а наиболее из них выдающийся — это и есть Л. Г. Соловьёв. В детстве он был поводырём слепых, был пастухом, и постоянно — углём, мелом и всем, чем только можно было, что попадалось ему под руку, и на всем, на чем только возможно, он рисовал все, что видел. Заметил это какой–то проезжий иконописец — и выпросил Л. Г. Соловьёва к себе в ученики, но учиться у этого учителя Соловьёву было нечему; вскоре он превзошёл своего учителя и наконец достиг такого совершенства, что произведения его были приняты на выставки и доставили ему почётную известность. С 1861 года Лев Григорьевич окончательно поселился в Воронеже, а в 1869 году купил себе дом, который превратил в музей. В 1896 году можно было бы праздновать тридцатипятилетний юбилей пребывания Л. Г. Соловьёва в Воронеже, а в будущем 1899 году исполнится тридцатилетие созданного им музея, считая начало его со времени покупки им дома. Эти несколько лишь черт из жизни Л. Г. Соловьёва свидетельствуют, до какой степени было бы интересно его жизнеописание подробное; пожелаем же, чтобы он, спасая от смерти других, дал бы возможность и другим содействовать спасению его самого, пожелаем, чтобы он составил свою автобиографию, которая будет значительным пополнением напечатанной им в газете «Дон» истории живописи в воронежском крае477, — вернее, это будет самый крупный вклад в эту историю.

Н. Ф. Фёдоров, Н. П. Петерсон