После циркуляра 12 августа <1898 г. об умиротворении>

Хотя памятник воздвигнут в Кремле имп. Александру II–му не потому, что он был основателем Московского Музея, но нельзя не сказать, что Музей, как безусловно мирное учреждение, имеет в этом отношении некоторое преимущество пред прочими делами и учреждениями Императора Александра <II–го>, — особенно в то время, когда полагается началоумиротворению, — <не исключая из его дел и крестьянской реформы>, которая вызвала восстание в западной части Империи, а в восточной части вызвала брожение, по сие время продолжающееся, выражением коего можно считать и речь Стаховича349, и сочинения яснополянского фарисея. <Крестьянская реформа> не улучшила и быта, ибо цепь, порвавшись, ударила одним концом по барину, другим по крестьянину. Как бы то ни было, Император, которому воздвигнут памятник в Кремле, сам основал Музей как памятник своейматери, ибо в основу Московского Музея положена библиотека его родной матери, а к ней присоединены библиотеки людей, близких к его отцу. Музей же, как памятник, имеет решительное преимущество пред скульптурными изображениями, хотя <и> не отвергает их, а вмещает в себя. Музей соединяет в себевсе способыизображения, т. е. все так называемые образовательные искусства. Музеи, созидаемые сынами отцам, восстановляют родство, заменяя отвлечённое человечество и особенно истасканные, опошлившиеся выражения: «человечнейший», «высокое звание человек»…

Румянцевский Музей есть также памятник, воздвигнутый сыном отцу, изображённому <в Музее> скульптурно, иего деяниязапечатлены <в Музее> в виде особых картин. Следовательно, и в <Румянцевском музее> мы видим отрицание отвлечённого имени (Человек), относящегося к эпохе несовершеннолетия рода человеческого, эпохе блудных сынов. — Кроме всего этого, Библиотека и Музей, данные Императором Москве, изменяют самый характер университетского образования, присоединив к слушанию лекций самостоятельные занятия.

Переход от оборонительного положения к наступательному, от защиты права <на> картину Иванова к заявлению права на проект самого <Кремля (Баженовского) и> Кремлёвского памятника <основателю Московского (Предкремлевского Музея>350

Постройка памятника основателю Московского Музея была целым рядом оскорблений основанному Им Музею и была нарушением не только ифики, но и логики. Ни проект памятника 3–х конкурсов, ни части Модели, ни даже модель статуи самого основателя не были переданы тому месту, которое Он сам, как основатель, назначил для хранения. Не говоря уже о древностях, найденных при построении фундаментов, хотя они могли <бы> быть помещены внутрь самого памятника, так что он был бы Музеем. (Самый памятник представляет уже разоружённую крепость с «навесными бойницами», «осадными стоками», щитами, но уже без орудий351, — как бы напоминая о незавершённости дела умиротворения.) Строители памятника были очень развиты, ставили себя очень высоко, чтобы могли оценить детское чувство любви к родителям, создавшее им памятник, чтобы подчиниться требованию этого чувства. Они, как все развитые люди, а вместе и развитые, т. е. расслабленные, были людьми отвлечения352, жившими лишь мыслию, а потому и были отвлечены от отцев и братии, не понимали логики родства. Развитые в мысли, уме и развитые, развинченные в характере, отвлечённые по уму, живущие мыслию, они не жили одним чувством, одною жизнию с отцами и братьями.

В передаче проектов памятника и моделей былполный произвол; логика же родства, логика сынов человеческих, корень которой кроется в детском чувстве, эта истинно–христианская, божественная логика требует, <чтобы проекты эти были переданы> именно Музею, им основанному. Но интеллигенция, люди развитые и развитые, или с утончёнными нервами и расслабленными мускулами, признают лишь личную свободу. Из предыдущего следует, что рядоскорблений, о котором выше говорилось, был целым рядомпреступленийне только против высшей нравственности, вытекающей из детского чувства, но и против Божественной логики, также в детском чувстве коренящейся. Но, делая эти преступления, они сами не ведали, что творят.

Во имя этих логики и ифики Музеям, как храмам предков, как школам сынов, даётся первое место и нарушение к ним обязанности должно считаться самым важным преступлением, а основание их высшею добродетелью. Потому и крестьянская реформа, судебная не должны быть ставимы выше Музеев.

Хотя так называемый Исторический Музей, который вовсе не имеет истории, также был основан Императором Александром II, но не в память матери и отца, а в память сына353; <и> притом Музею Московскому принадлежит старшинство354. Отсюда следует, что ему нужно возвратить Московскому Музею проекты памятника и модели и не брать картину Иванова.