Право музея–школы как представителя всех жаждущих знания, но не имеющих средств приобретать покупкою книги и всякие другие пособия для просвещения. Музей есть книга (библиотека), иллюстрируемая картинными, скульптурными галереями, объясняемая астрономическими, метеорологическими наблюдениями, физическими, химическими и всякого рода естественными опытами, — таково полное определение всенаучного и всехудожественного музея.

В № 106–м за прошлый, 1896 год, газеты «Дон» была перепечатана из «Русских Ведомостей» замётка «Долг авторов по отношению к публичным библиотекам». Об этой замётке были сделаны отзывы в нескольких газетах в разных направлениях, и, несмотря на направление газет, отзывы в общем были благоприятны. И тем не менее должно сказать, что замётка не только была мало замечена, но, к сожалению, не была, по нашему мнению, понята даже теми, которые прочитали её. Такое непонимание должно отнести прежде всего к духу нашего времени, — в самом деле, трудно себе представить, чтобы в XIX веке, в великом, бескорыстном XIX веке, когда было произнесено великое слово, что и вера без денег мертва, трудно себе представить, чтобы в такое время крошечная замётка могла задаться мыслью создать библиотеку на всех языках и без копейки денег. «Московские Ведомости» справедливо заметили, что какой–то N ведёт счёт без хозяина588; но это значит, конечно, что N возлагает своё упование на небесного хозяина, на силу долга, потому что будущее не зависит от хозяина настоящего. Возлагая на авторов обязанность доставлять в библиотеку книги в таком виде или состоянии (переплетёнными, с карточками), чтобы библиотека не имела нужды в деньгах, — замётка хочет избавить библиотеку от денежных расходов, а потому сделать её не нуждающеюся и в приходах, чтобы она не обременяла по возможности ни государственного, ни городского, ни земского бюджетов. Замётка прямо направлена против выпрашивания денег, питает к такому выпрашиванию — к этому единственному в настоящее время способу существования библиотек — глубокое отвращение, а вместе питает такую надежду на могущество долга, что не останавливается ни пред каким увеличением требований долга и, не довольствуясь требованием от писателей доставления их произведений, замётка требует от них и бесплатных указаний, и советов для занимающихся в библиотеках.

Но все это выражено в замётке так мягко, так, можно сказать, робко, что никем, как сказано, не только не было понято, но даже и замечено, а требования во имя долга превратились в какие–то вымаливания и выпрашивания. Так, говоря о том, что жалобы на неудовлетворительность публичных библиотек чаще всего можно слышать от самих писателей, т. е. от тех, произведениями коих наполняются библиотеки, замётка указывает, что удовлетворительное состояние публичных библиотек находится «в очень большой зависимости и от сознания писателями своего долга», тогда как надо было сказать — не в очень большой, а в полной зависимости от сознания писателями своего долга и не к тем, которые имеют средства приобретать книги за деньги; к этим, сказано в замётке, авторы относятся очень внимательно, — нужно же сказать, что к покупающим книги авторы относятся с такой внимательностию, что вынуждают признать и нынешнюю науку, и нынешнюю литературу служанками денег и их обладателей; т. е. нынешние писатели знают только авторское право, литературную собственность и совсем не сознают своей обязанности к публичным библиотекам, служащим всеобщему просвещению, просвещению тех, которые не имеют средств приобретать книги и всякие другие к тому пособия. В замётке относительно сознания писателями вышеозначенного долга мягко говорится: «нельзя сказать, чтобы сознание это было особенно развито»; а надо было сказать, дабы обратить внимание кого следовало, — что и зачатка этого сознания в писателях нет, поэтому–то даже тот налог, которым правительство вынуждено было обложить писателей ради бесплатного чтения алчущих и жаждущих знания, вынуждено было только потому, что сами писатели, стоящие во главе общества, не додумались обложить сами себя добровольным налогом для удовлетворения этой святой потребности, — даже самый этот налог не исполняется, или — что ещё безнравственнее — исполняется самым бессовестным образом, причём в видах своего оправдания ссылаются на типографии, на издателей и т. п. Благодаря такому отношению писателей к общественному благу, публичные библиотеки стали собранием дефектов, т. е. таких экземпляров, которые были бы брошены, если бы закон не вынуждал авторов доставлять их произведения чрез цензурные комитеты в публичные библиотеки для бесплатного пользования всех без исключения.

Не продолжая, однако, разбора заметки «О долге авторов по отношению к публичным библиотекам», которая не только со вниманием нами прочитана, но и изучена в подробности, и проникаясь духом этой заметки, вместе с нею скажем, что замена дефектных экземпляров вполне исправными ещё не была бы со стороны писателей исполнением всего их долга, а лишь началом исполнения. Необходимо, чтобы все произведения тотчас по поступлении в библиотеку делались достоянием публики589; а для этого нужно заменить библиотечное описание книг, требующее и много времени, и много рук, особыми карточками при книгах. Что такое библиотечная карточка, об этом говорится в брошюре Кваскова «Библиотечная реформа», и особенно в статье «Дона», № 119–й за 1896 год — «Что значит карточка, приложенная к книге»… При полном равнодушии писателей к публичным библиотекам, как же должны быть благодарны пользующиеся этими библиотеками тем писателям, которые добровольно, не ожидая принуждения, снабдили свои сочинения или издания сказанными карточками?!.. Таких, однако, не много, и чтобы приложение карточек к книгам сделать всеобщим, придётся, вероятно, заведующим публичными библиотеками прибегнуть к правительству с просьбою о принуждении этих, если позволительно так выразиться, недорослей к тому, чтобы они доставляли в публичные библиотеки экземпляры своих произведений не только полными, в совершенной исправности, на прочной бумаге, переплетёнными, но и снабжёнными библиотечными карточками. Исполнение одного уже этого для библиотек, т. е. для читателей, принесёт громадную пользу, а от самих авторов потребует небольшого лишь внимания к общему благу и самого незначительного материального расхода.

Но и доставлением вполне исправных экземпляров с напечатанными библиотечными карточками долг авторов по отношению к публичным библиотекам ещё не исчерпывается; от них требуется пожертвование для библиотек личным трудом, умственными силами; к мёртвому собранию книг нужно призвать самих пишущих эти книги, потому что нужно иметь специалистов по всем отраслям человеческого ведения для того, чтобы они могли по всем предметам руководить занимающимися в библиотеке, так что все высшие учебные заведения стали бы факультетами библиотеки, или музея; и музей сделался бы высшим для средних и низших учебных заведений и общим для всех высших, и даже превысшим, потому что в нем учатся сами учащие в высших учебных заведениях.

И теперь можно указать людей сведущих, учёных, которые готовы содействовать своими познаниями — хотя и не часто, — занимающимся в музеях; но эта помощь, кое–кем, кой–когда оказываемая, — недостаточна; для музея нужна помощь совокупная, всеми и всегда делаемая. На одного из писателей, уже умершего, замётка указывает как на образец того, что желательно для музея, и мы не можем не повторить здесь, что писатель этот — Н. Д. Лодыгин — занимался в Московском Румянцевском музее постоянно и кроме того, что не отказывал никому из прибегавших к нему за советом по предметам, ему известным, он выписывал для себя только такие сочинения, которых не было в музее, т. е. то, что называется desiderata. Мало того, он сам, собственноручно, сделал то, что в замётке предлагается делать посредством печати; он сам написал карточки к книгам своей библиотеки по образцу музейских, с тою, впрочем, разницею, которую налагает любовь к учреждению, которому он желал преподнести свою библиотеку и свой труд. Его карточки доказывают — вопреки мнению современных экономистов, — что неоплаченный, но добровольный труд имеет изумительное преимущество пред наёмным, платным трудом. К несчастию, Николай Дмитриевич Лодыгин недолго жил, а по смерти, его бездуплетная библиотека, из одних desiderata состоящая, поступила в музей и тотчас была открыта для пользования. Только такой способ составления частных библиотек, который должно назвать лодыгинским, и имеет значение, приносит пользу не одному составителю, но и всем.

В последнее время размножение книг приняло чрезвычайные размеры, хотя, а может быть, и потому именно, что не все ещё сделались пишущими, не все ещё обладают полнотою органов выражения; и потому, может быть, увеличиваясь количественно, книги понижаются качественно, потому, быть может, качественное, или внутреннее, их достоинство и не соответствует количественному размножению, так что библиотеки в наше время служат, можно сказать, выражением большею частью болтливости меньшинства и глубокого молчания, совершенной немоты громадного большинства. Многоговорение и немота прекратятся, надо полагать, только тогда, когда письменность, или литература, будет произведением всех и потому станет деловою, а вместе и народною, подобно тому, как была народна устная литература. Может показаться, что требование от всех уменья выражаться письменно — требование чрезмерное; но зачем же тогда и всеобще–обязательное образование, если невозможно достигнуть даже этой незначительной, простой стадии?!.. Библиотеки в настоящее время не достигли ни внешней, ни внутренней полноты и, вместе с тем, страдают гипертрофиею, которую отделить от здоровой части невозможно. До развития же этой болезненной тучности, библиотекою какого–либо народа называлось полное собрание книг (или произведений, созданных выразителями народной мысли и души), назначенное не для чтения только или изучения, но идля обозрения,и для почитания.Потому–то книги и хранились не в закрытых шкафах, а за стеклом, и самые переплёты имели целью не сохранность лишь книг и не красоту внешности, а указание на автора, для чего на корешке чёткими, золотыми литерами выбивалось название книги и особенно имя уважаемого автора, которых хотя было и немного, но каждый почти имел большую ценность. Это указание дополнялось ещё бюстом сочинителя, выставлять которые в библиотеках, при сочинениях каждого автора, вошло в употребление со времён ещё римлян или даже греков. Сочинения же наиболее чтимых писателей не оставались закрытыми в шкафах, а выставлялись для обозрения в горизонтальных витринах (на столах за стеклом), раскрытыми на особенно замечательных местах.

Таким образом, библиотека была и должна быть не просто собранием книг, а памятником, сооружённым предкам, в котором книги суть души писателей, а бюсты — их тела. Библиотека основана на глубоко нравственных началах; но при нынешнем положении библиотек, вызванном крайним размножением книг, эта нравственная основа затемняется, так как библиотека обращается в простое книгохранилище с отделением для чтения книг; и чтобы восстановить первоначальное значение библиотек, восстановить их нравственный смысл, необходимо устройство ещё третьего отдела в библиотеках — отдела выставочного. При устройстве этого отдела библиотека будет делиться на три части: хранилище, место для чтения и исследования и выставка. Хранилище, это слабо освещённое место, имеет целью на наименьшем пространстве разместить наибольшее количество книг при условии наибольшей сохранности и возможности легко их отыскивать и извлекать. Такое устройство хранилища и делает для библиотек обязательным устройство выставок, потому что только при выставках библиотеки сохранят первоначальное, т. е. нравственное своё значение памятников писателей; и календарный порядок таких выставок есть единственно естественный порядок, потому что только при этом порядке для каждого писателя будет свой день поминовения, свой день выставки его произведений, его бюста, изображений факсимиле, и вообще всего, после него сохранившегося, для уяснения личности писателя, его значения, для полного его восстановления. (См. «Библиография. Знание популярное, энциклопедическое, мнимое, и знание действительное» и «Екатерининская выставка в воронежском губернском музее» — «Дон», 1896 г., №№ 122 и 132.)

Если хранилище сравнивать с могилою, то чтение, или точнее исследование, будет выводом из могилы, а выставка как бы воскресением.

В настоящее время выставки — явления весьма редкие, чисто случайные, они не признаются необходимою и священною обязанностью библиотек. Так, петербургская библиотека, выставив раз навсегда небольшую часть своих книжных богатств, не признает за остальными, за самою большею частью, права выхода на свет, на выставку; т. е. петербургская библиотека есть книга, которая всегда остаётся открытою на одной и той же странице. Московский Румянцевский музей, устроив екатерининскую выставку590, отказался от монополии инкунабулов, признав право на воскресение не за одними произведениями XV века. Воронежский же музей, устроивший выставки коронационную, екатерининскую, выставку религиозных картин и предполагающий, как мы слышали, устроить выставки петровскую и митрофаньевско–тихоновскую, в признании за музеями обязанности выставок занял первое место… Чтобы сделаться учреждениями вполне живыми, музеям и библиотекам должно признать обязательность выставок по отношению не к некоторым только, а ко всем авторам–писателям.

Долг к таким библиотекам, как московская или петербургская, лежит не на одних русских авторах. Всякий народ, имеющий свою литературу и свою национальную библиотеку, имеет право на обмен с другими народами, обладающими литературою и центральными библиотеками, т. е. всякий писатель, кроме обязательно–книжного налога для своих центральных библиотек, должен быть готов на добровольное или и обязательное со стороны своей государственной власти пожертвование для всех народов, обладающих сказанными условиями.

В то время, когда зарождался союз России с Франциею, и Франция, по–видимому, изыскивала только способы, которыми можно было бы выразить своё расположение к России, в это время возникла мысль об обмене с Франциею произведениями литературы вообще, или же хотя только произведениями научной литературы. Такой обмен, давая возможность взаимного знания, служил бы наилучшим выражением самого союза, а вместе и закреплял бы его. Мысль эта возникла из глубокого уважения, которое питают у нас вообще к иностранцам, а к иностранным писателям и учёным в особенности. Если у нас, полагали в России, писатели жертвуют одиннадцать экземпляров и не жалуются на тягость налога, то что же нужно ожидать от писателей благородной, республиканской, цивилизованной, культурной Франции! Думали же это, не понимая ни республики, ни цивилизации, ни культуры. Оказалось, однако, что писатели благородной Франции тяготятся даже налогом в два экземпляра, а третий экземпляр, по мнению компетентных людей, ни в каком случае в палатах не пройдёт. Не слушая об обмене, Франция, со своей стороны, в то же время делала нам предложение о литературной конвенции, воспрещающей делать переводы без согласия авторов, т. е. Франция желала получить с нас плату за переводы. Конечно, наше предложение возникло из слабого развития авторского права, французское же — из совершенного отрицания авторского долга. Научить нас авторскому праву взялся первый писатель Франции Золя591; и хотя право как проявление эгоизма, как всякий порок, легко воспринимается, однако на этот раз Золя потерпел полную неудачу. Но кто научит долгу Францию — вот в чем вопрос, — когда Франция и вся Западная Европа считают святым делом защиту права каждого на наживу как единственную цель в жизни, т. е. признают полную бесцельность существования. С экономической точки зрения, с точки зрения права и литературной собственности, литературные произведения являются средством наживы, школы необходимы для приготовления потребителей литературного товара, обучение — реклама, учителя — агенты этой громадной спекуляции, имеющей целью создать из учёных и литераторов — сословие биллионеров, которое эксплуатировало бы всех, не исключая самих эксплуататоров–капиталистов. Все народы должны быть данниками этих кулаков — кулаков новой, высшей формации. Сама литература, превращающаяся в повременную, подённую (журналистику), как орудие промышленности, своими рекламами только соблазняет, обольщает; вся так называемая философия, как орудие промышленности, имеет целью убедить взрослых, а чрез учителей — и не взрослых, что нет другого блага, кроме того, которое создаётся промышленностью и приобретается на деньги (см. «Авторское право» и «Плата за цитаты» — «Дон», 1896 г., №№ 112 и 114592)… Чтобы понять, до какой степени преступна экономическая и юридическая точка зрения на литературную деятельность, нужно припомнить происхождение языка и словесности: первыми словами языка были выражения взаимного родства, до сих пор сохранившиеся на всех языках почти тождественными. Мысли об утрате и о смерти родились и выразились в слове современно с началом языка родства, сила которого почувствовалась только при утрате. Молитва (заклинания) живущих об оживлении умерших была началом и словесности, и религии. Вот какого великого дела было выражением слово, или словесность человеческая, точнее — сынов человеческих и во что превратилась словесность теперь, когда на произведения словесности смотрят как на продажный товар.

Истинным творцом центральных библиотек всех народов может быть лишь долг авторский.

Долг имеет обширное, всеобъемлющее значение. Он касается не одних авторов словесных произведений, но требует и от всех художников дани, приношения снимков с их произведений живописных, скульптурных, архитектурных при подробном их описании, и вообще требует от всех начатков их трудов, трудов их отцов, дедов, предков — в виде моделей или образчиков работ; долг вместе с тем требует и изображений самих труждающихся и трудившихся — виновников существования этих произведений, т. е. за вещью нужно показать человека, лицо; ибо вся задача вещественных собраний старины (музеев) заключается именно в открытии лиц, их создавших, в воспроизведении их создателей, и если <бы> это воспроизведение было действительным, то не было бы и вопроса о смысле и цели жизни.

Таким путём были бы созданы не одни центральные музеи, но и музеи местные при архивных комиссиях и статистических комитетах.

Долг, который замёткою, перепечатанною в № 106 «Дона» за прошлый год, возлагается на одних писателей, необходимо распространить на всех отцов, желающих блага своим сынам. Только при всеобщем содействии могут быть устроены школы везде, где есть рождающиеся, и музеи — везде, где есть умирающие, — в союзе, конечно, с храмами. (См. «Предисловие к сказанию о построении обыденного храма в Вологде», «Чтен<ия> в Общ<естве> Ист<ории> и Древн<остей> Росс<ийских>», том 166; «Вопрос о Каразинской метеорологической станции в Москве» и «К вопросу о памятнике В. Н. Каразину», — «Наука и Жизнь», 1893 г. № 44 и 1894 г. № 15/16–й.) Только этим путём и можно возвратить сердца сынов отцам; а вопрос об отцах и детях есть существеннейший вопрос нашего времени, о котором здесь, к сожалению, приходится лишь мимоходом упомянуть. Впрочем, говорить о музее и особенно о повсеместном устройстве музеев–школ — это и значит говорить об отцах и детях, т. е. об их примирении.

На правительстве, как стоящем «в отца место», лежит обязанность по отношению к писателям как отцам, воспитателям народа, — собирать, сохранять, делать доступными их произведения для обозрения, почитания, чтения и особенно исследования, которое не может иметь другой цели, как по произведению восстановить его автора, его внутреннее и внешнее обличье, потому что за книгами, неодушевлёнными, по–видимому, вещами, всегда скрываются живые существа, писавшие их.

Музей есть создание верховной власти, стоящей в праотца место, и создание необходимое, по крайней мере, для Императора, царствующего по милости Бога–отцов. На всех же сынах человеческих лежит обязанность приносить дань, т. е. быть верноподданными, приносить дань этому учреждению верховной власти, которое воспитывает сынов в долге к отцам; руководителем же сынов человеческих, ведущим их к исполнению этого долга, и является стоящий в отца — или праотца — место. Верноподданство, объединяя всех в деле отеческом, тождественно братству. Звание верноподданного несравненно выше звания гражданина, не знающего родства, — выше настолько, насколько нравственное выше юридического.

По долгу музей принимает в себя все, и доброе и злое, пшеницу и плевелы; доброе вносится в музей для его водворения и распространения в жизни; злое же сдаётся в музей, как выводимое из жизни и употребления, и сохраняется как напоминание о том, чего не должно быть; но то и другое служат для воспроизведения их созидателей. Под пшеницею и плевелами разумеем не лица добрые и злые, а те условия, те предметы–вещи, которые их делают или способствуют им делаться добрыми или злыми.

Музей не есть собрание лишь вещей, но собрание и тех, которые произвели эти вещи. Умолять учёных, чтобы они хотя раз в месяц навещали музей для руководства занимающихся в нем, — это значит унижать долг; долг может только повелевать, приказывать, требовать всего и от всех. Долг требует не только дани, но и жертвы, готовности пожертвовать собою за возвращение жизни прошлому, отцам, т. е. требует готовности пожертвовать собою ради будущности прошедшего.

Н. Ф. Фёдоров, В. А. Кожевников