I VI–я выставка Воронежского Губернского Музея, открытая 26 декабря 1898 г.484485486(Выставка Воронежского Музея конца 1898 и начала 1899 на празднование Рождества Христова487пред годом 19–тивекового Юбилея Р. Х. 25 декабря 1900)

1) Связь умиротворения с Праздником всех детей без различия народности и сословия.

2) О детственности или родственности (Отечестве, сыновстве — вместо свободы и равенства — и братстве) против отвлечённой, лживой или лицемерной бессильной гуманности, гуманитаризма.

3) Об умиротворении как объединении сынов для возвращения всех жертв «войны в самом обширном смысле» (отцов).

4) Три центра объединения.

5) Кремль 3–го Рима как выражение Православия (в памятнике Александру III), Самодержавия (в памятнике Александру II) и народности (в обоих памятниках).

6) Проект нового Музея или дома просвещения, как местного органа конференции Мира, соединяющего все учреждения для сохранения местного времени мира в деле исследования причин недействительности этого мира и достижения действительного мира.

Воронежский Музей, очень чуткий, очень отзывчивый, откликнулся и на вопрособ умиротворении, как бы следовало назвать дело, которому полагается начало циркулярною нотою 12 августа и которое окрещено как иностранною прессою, так и нашею печатью именем — «разоружение». И эта отзывчивость тем ценнее, что нота 12 августа, встреченная с восторгом за границей, возбудившая толки даже у нас в народе, была принята нашею интеллигенциею с изумительным равнодушием, а те, которые так проклинали воинскую повинность, даже не отозвались на этот призыв к миру, прошли его совершенным молчанием, что не возбуждает лишь сомнение, но и разрушает всякое доверие к их искренности. Нашёлся среди интеллигенции и такой, — член какого–то артистического кружка, — который в страшный голодный год задумал устроить в честь Пушкина костюмированный бал488, и самый год, в который полагалось начало великому делу умиротворения, предложил назвать Пушкинским!!.. Думаем, что и сам Пушкин осудил бы за это столь ревностного не по разуму своего приверженца. Пушкин рад был бы, если бы [были] названы причины к [распрям] и народы «распри позабыв, в великую семью соединились».

Вопрос об умиротворении имеет божественное происхождение, родина его Палестина, день его рождения есть день Рождества Христова,праздник всех детей, — не бедных только, судя по обстановке божественного младенца, но и осуждённых, не по их вине, конечно, на расслабление в роскоши, — праздник, который детству придаёт священное значение. На выставке было собрано до 60–ти номеров картин Рождества; в этих картинах художники всех стран и многих веков, изображая младенца Христа, хотели представить нам в образе дитяти божественное совершенство, чистуюдетственностьбез первородного греха или без наследованных от взрослых пороков. И этим хотели, конечно, сказать — «будьте как дети», сохраните во всех на всю жизнь чистоту детственности,приснодетственность; в этом сохранении детственностипри расширении умственного кругозора489и заключается задача всеобщего обязательного образования. Пока мы были малы, для нас все взрослые были дяди и тёти, т. е. мы знали только родных и никого не считали чужими, — поэтому с детской, единственно истинной точки зрения, умиротворение есть братотворение. Только когда мы подросли и когда нас сочли достаточноразвитыми, тогда лишь нам сообщили различие между своими, т. е. родными, и чужими. Это и был выход из детства, замена братского гражданским, отеческого политическим, родственного юридическим, правовым, экономическим, — тогда явилась и законность преступления ради; признание чуждости и есть конец райской жизни. Нужна была целая эволюция, значительное развитие, великий прогресс, чтобы понять различие между родным и чужим; цивилизация и культура относятся к тому же порядку явлений, как и эволюция, прогресс, организм, органическое развитие, — к порядку явлений слепой, неразумной природы, поставленных за образец существам разумным и ведущих к утрате детственности. К поклонникам культуры, эволюции, слепого прогресса, к распространителям этих явлений и на область, где должен действовать разум, к этим так называемым культуртрегерам, т. е. носителям вырождения и смерти, и относится слово Спасителя — лучше бы им было повесить на выю жёрнов осельный и бросить в пучину морскую…490491

Художественное в картинах Рождества Христова станет нравственным, если зрители поймут значениедетственности, т. е. родственности, явленной в образе младенца Христа492. Теперь, думаем, станет понятно, почему, как сказано, вопрос об умиротворении имеет божественное происхождение, что день его рождения — день Рождества Христова493и родина его — Палестина. Воронежский Музей и показывал нам эту родину умиротворения во дни, когда мы празднуем предвестие мира на земле, приглашая всмотреться в эти виды Галилеи, Генисарета, в образы рыбаков, этих низших духом, сохранивших детскую простоту… Тут же показывались и виды Египта, этого кладбища по преимуществу, — места первого воспитания Победителя смерти, бывшего местом воспитания и того народа, из которого вышел Искупитель от греха и смерти. Только в мёртвых Египет — эта страна могил — возбуждает мысль о смерти; для Того же, Кто носит в себе Жизнь, и могила живоносна и рассыпавшийся прах оживёт, только бы свершилось объединение. А объединение совершится, когда оживление будет его целью.

До сих пор, до прошлого года, мы знали о мире на земле лишь из песни ангелов на небесах, слышали повторение этой песни и на земле, но лишь в храмах494; с прошлого же года мы слышим призыв на совещание о мире, но не по случаю и ни для заключения нарушенного мира, а для предупреждения войн вообще; слышим о мире не между теми или другими государствами, а о мире всеобщем,о мире всего мира… И это совещание, эта конференция,с помощью Божиею, как говорится в ноте 12–го августа, могла бы стать добрым предзнаменованием для грядущего века. Не значит ли это, что от грядущего века ожидается осуществление мира, и не в родекаких–либо третейских судов, ожидается, что дело умиротворения, дело целого века, будет делом не юристов; мир истинный будет поставлен на основах более прочных, чем юридические, о которых думал ещё и Александр I495496497, истинный мир будет основан на знании природы внутренней человеческой и на знании природы внешней, поставленной в зависимость от человека, т. е. знание станет действительною силою и силою миротворною. Задача Конференции — оказать своё могучее покровительство знанию как раскрывающему и причины немирного состояния всего мира, а обладание этими причинами даст мир всему миру.

Вместе с видами Палестины и Египта показывались на выставке картины нового памятника в Кремле, пред открытием которого был сообщён представителям всех государств циркуляр о мире. Случайно или неслучайно, день обнародования ноты «о разоружении», как назвал её общий голос, совпал с днём сооружения или открытия памятника Александру II–му в Московском Кремле, т. е. в Кремле третьего Рима498. Это совпадение раскрывает нам смысл выражения — «Москва — третий Рим, а четвёртому не быть»499500—выражения, столь любезного древней Руси и столь антипатичного новой, которое значит, что царствию её, Москвы, не будет конца, т. е. Москва есть такая же вечная деревня, как старый Рим есть вечный город (но город есть слишком искусственное произведение, чтобы быть ему вечным). Если выражение — «Москва третий Рим, а четвёртому не быть» — рассмотрим при свете ноты, обнародованной 16–го августа, то увидим, как новая Россия, Россия Петербургская, по примеру Запада, была несправедлива, видя в этом выражении стремление к всемирному завоеванию, или господству. Завоевание и господство свойственны, конечно, первому Риму, как языческому, так и папскому, но Москва была уже достаточно христианскою, чтобы думать, будто мечем можно основать вечное царство, которому не будет конца. Циркулярная нота 12/16 августа и показывает, что 3–й Рим501может и должен означать не завоевание, а умиротворение.

В той же зале, где картина памятника Императору, который так много заботился о смягчении ужасов войны, — мы видели также изображения трёх Римов, трёх центров собирания, или объединения, которое необходимо ведёт к умиротворению. Первый Рим был городом побед, руки его были на всех, второй Рим был христианским, городом страданий, руки всех были на нем, терпел он от Востока и Запада, 28 раз был осаждаем, восемь раз был взят, а в девятый мог бы быть взят, но взят не был. Москва же, которая уже выдержала нашествие дванадесяти язык с Запада и стольких же орд с Востока, т. е. пережила уже, будем надеяться, период страданий, — Москва, как третий Рим, будет городом не побед и не поражений, а городом мира. Старый Рим поставил храм всех языческих богов (Пантеон) над эллинским храмом языческой премудрости, воинственной Паллады (Парфенон), и дал этому храму имя ап. Петра; на большой картине Рима мы и видели этот храм, господствующий над всем городом… Тут же было изображение и одной из составных частей этого храма в отдельности, — Пантеона, т. е. не было Парфенона, что служит к осуждению не Воронежского Музея, бедного средствами и богатого желанием, а Центральным Музеям. Царь–Град соорудил храм Божественной премудрости, который на выставке был представлен целою коллекциею видов. Первый город был местом исключительно человеческой лишь мудрости, юридической и политической, прикрывавшейся лишь апостольской простотой; второй город был местом лишь созерцания Божественной премудрости; а Кремль ещё не высказал и не совершил своего назначения, но, отвергнув возможность четвёртого Рима, он принял на себя долг осуществления всемирного объединения, что, по–видимому, и начинается: задача Кремля не созерцать лишь Божественное Триединство, а осуществить Его во всечеловеческом многоединстве, путём поголовного просвещения — познавания силы слепой, носящей в себе голод, язву и смерть.

Новый памятник указывает на значение Кремля как третьего Рима: в Кремле совершается венчание на царство, здесь Царь поставляется в праотца место (см.: Ещё о Царском титуле. «Русский архив» 1895), как и Кремль становится в Памира или Эдема место. Новый памятник изображает явление Царя народу после помазания на царство в храме собирания, Успенском соборе, и после поклонения гробам предков в Архангельском соборе, в этом кладбище светских собирателей земли; и является он народу не один, а окружённый сонмом своих предшественников, как бы восставших из гробов, как зде лежащих (т. е. в Архангельском соборе), так и повсюду на Руси. Итак, мы видим здесь уже оживлёнными тех, для защиты права коих и были воздвигнуты, были нужны стены и башни Кремля. И стоит он, нововенчанный, на царском месте с сенью, не уступающею высотою Кремлёвским башням, поставленною не под куполом Храма — подобием неба, — а под самим небесным сводом; подле же него — венец царский, ставший для него венцом мученическим.

Дальнейшим разъяснением значения Кремля мог бы служить памятник сыну Царя–мученика, Царю–Миротворцу Александру III–му, поставленный, как это и следует, в том же Кремле, в чем бы и выражалась родственная близость и по крови, и по мысли между Сыном и Отцем. Памятник Александру III–му должен представлять не явление Царя народу, а Царя вместе с народом, совершающего Пасху в Кремле502. Александр III–й мог бы быть представлен окружённым не светскими, как Александр II–й, а духовными собирателями народа, мог бы быть представлен вместе со всеми Московскими святителями устремившим взор на Ивана Великого — эту лествицу, от земли к небеси возводящую, — в ожидании первого удара колокола, пробуждающего мёртвых подобно Архангельской трубе, по выражению Андрея Муравьёва, видевшего все святыни христианские, православные и инославные и не видавшего ничего торжественнее пасхальной ночи в Кремле. Александр III–й должен быть представлен не в порфире только, но и сакакиеюв руке, т. е. с платом, заключающим в себе «прах, который имеет востати», как это говорится в чине венчания, т. е. с знамением воскресенья, а не напоминания о смерти, как это неверно толкуется. С этим знамением воскресения, по византийскому церемониалу, Император является как в день светлого воскресенья, так и в день венчания на царство. Таким образом, этот памятник служил бы указанием главного храмового, престольного, можно сказать, праздника Кремля, и наиболее приличествовал бы тому, кто назвал Москву храмом России, а Кремль алтарём, при чем разумел, конечно, что престол этого алтаря посвящён именно светлому празднику Воскресенья. Такой памятник был бы воспроизведением собственной мысли Александра III–го и наиболее ему приличествовал бы, как первому из Императоров, который, подобно Византийским, носил бороду, а вместе этот памятник служил бы и дальнейшим, как сказано, разъяснением значения Кремля, указанием на праздник его и пасхальную ночь, пользующуюся всесветною известностью.

Строитель памятника Александру II–му скульптурно и живописно воспроизвёл то, что совершила Москва на деле. Вняв словам певца об ополчении Игоря, он (строитель памятника) пригвоздил к горам, только не Киевским, ибо Киев остался глух к воплю певца поражения Игоря, пригвоздил к горам Московско–Кремлёвским того старого Владимира и его преемников, собирателей и объединителей, до Александра II–го включительно. Вняв же пророчеству митрополита Петра, строитель памятника Александру III–му наглядно представил бы исполнение и этого пророчества относительно пребывания в Москве всероссийских святителей, т. е. перенесения митрополии. Таким образом в этих двух памятниках, Александру II–му и Александру III–му, было бы выражено утверждение светской и духовной власти в Москве, что и сделало её центром всероссийского государства. Представление воскресшими духовных и светских собирателей, в отцов место стоящих, есть выражение самой задушевной мысли народа. Строитель памятника Александру как бы внимал не только певцу старой Киевской Руси, истерзанной усобицами и нашествиями, пригвождая собирателей земли, но и воплю народному и, как бы подражая причитаниям, взывал:

Расступись, сыра земля,

Встаньте, пробудитесь…

И услышали этот зов светские собиратели: выступив из гробов, они обступили Александра. Вот какой глубокой, истинно народной мысли служит выражением новый памятник Александру II–му. Услышав слово Самого Воскресителя — «оставьте мёртвым погребать своих мертвецов», чуткий художник понял, что живым нужно оживлять, не в землю зарывать, а из земли вызывать. Это и делается во всех памятниках, — зарывая в землю по физической необходимости, тотчас же, по необходимости нравственной, восстановляют умершего, ибо сотворённые Богом, смерти не создавшим, не могут переносить заключения в земле себе подобных, из единой крови произведённых. В получении жизни от Творца заключается долг оживления, иначе жизнь была бы не делом, а даром, и даром напрасным и бесплодным503504.

В заключение нужно выразить сожаление, что на выставке не было проекта здания, соединяющего в себе все просветительные учреждения г. Воронежа, о котором очень кратко говорится в № 134 Дона за 1898 год.505Особенно замечательно в этом проекте, что вместе с просветительными учреждениями предполагается устроить и чайную; устройство же чайных, как известно, имеет целью борьбу с пьянством. Присоединение чайной свидетельствует, что и все просветительные учреждения в совокупности имеют в виду привести к такой действительности, которую алкоголь, морфин, эфир и т. п. дают мнимо, в возбуждённом воображении, заставляя забывать о жизни как она есть, т. е. о жизни борьбы, умерщвления, взаимного вытеснения, и представляя образы иной, лучшей жизни. Из этого следует, что опьяняющие, одуряющие средства выйдут из употребления лишь тогда, когда жизнь будет такова, что не будет надобности в забвении, т. е. когда не будет ни борьбы, ни страданий, к чему просветительные учреждения и должны вести.

Этот недостаток выставки указывает на будущую выставку и на содержание её; будущая выставка с проектом дома просвещения в Воронеже должна выставить возможно полное собрание планов и проектов таких учреждений в других местах. Но не останется ли этот храм науки ненаучным и даже бездушным, если он будет лишь местом популярных чтений и не будет местом общего собрания всех учреждений города Воронежа, ставших и учёными обществами, как это говорится об Окружном Суде в статье «XXXI–я годовщина»… («Дон» от 17 декабря 1898 г. № 139)506; а это общее собрание и было бы местной конференциею мира; чрез такие местные конференции и могла бы только осуществить своё дело конференция, которую предполагали созвать в Петербурге, если бы она стала центральною для местных конференций.

II Новая картина — «Да будут все едино: как Ты, Отче, во Мне…»507

(и мы будем подобны Тебе, когда Отцы будут в нас, но не мёртвыми, а живыми; мы будем едины)

(Первосвященническая молитва как указание цели умиротворения)

24 июля в доме, или, вернее, в Музее, известного в Воронеже художника мы видели картину, или икону, а точнее,икону–картину, поистине изумительную по своей нравственной глубине, а вместе и новизне, в коей восстановляется первобытная старина. Художник изображает такой союз сынов, или истинное братство, которое основывается, держится и сознаёт своё единство в отцах и для отцов,в самом Боге отцов, — в противоположность тому искусственному единению, мнимому братству, которое забывает и даже отвергает отцов или, по крайней мере,не поминовение, не любовь к отцамставит в основу братства; в противоположность тому обществу, в коем младшее сознаёт своёмнимоепревосходство над старшим, а живущее над умершим, в коем сын может сказать отцу: ты не во мне, потому что ты ниже меня, и я над тобою, а не в тебе, потому что я уже выше, лучше тебя. В произведении нашего художника мы видим протест против задачи, которую Толстой ставит искусству, протест против единения сынов, забывших отцов, а на деле восстающих на отцов под видомнепротивления.

Картина, виденная нами 24 июля, составляет лишь начало предполагаемой полной росписи наружной стороны храма при всенаучном Музее, т. е. храме предков508; а эта роспись, представляющаяисполнениепервосвященнической молитвы Христа, должна показать, что наука, делаясь из орудия, из служанки торговли и промышленности орудием религии, подчиняясь сей последней, становится выше всего мира, всей природы, выше умерщвляющей силы естества… В набросанной только ещё начерно картине художник открывает нам самую душу Богочеловека, отверзает врата храма Его сердца и указывает в самой глуби сердца Сына Бога–Отца, а по сторонам ряд забытых нами наших отцов. Художник показывает нам то, что так хотел видеть ап. Филипп, моливший Господа — «покажи нам Отца»509: и мы видим Бога отцов, живых для Него, а не мёртвых, — видим наглядно слово, сказанное саддукеям в ответ на их коварный вопрос510, видим Бога Авраама, Исаака, или же Адама, Ноя, всех трёх сыновей Ноя и т. д., т. е. видим уже живыми тех, кои здесь в юдоли плача (долине Иосафатовой), где произнесена первосвященническая молитва, являются нам в виде памятников над разрушенными их телами, разрушенными по нашей розни, по невежеству большинства и по бездействию и бездельничанью учёного меньшинства; все это и представляет город —виновник смерти, — откуда выходит стража, в сопровождении Иуды, для предания крёстной казни самого Воскресителя… Город, избивавший пророков, представлен здесь совершающим самое великое своё преступление — это Civitas Diaboli. Сына же с Богом отцов в сердце и с учениками около Него, превратившимися во внимание, соединившимися в Нем, в прощальной Его беседе, художник помещает в Отце, Который занимает всю картину и держит в длани храм–музей, или Кремль, в коемвсеужеедино.., а потому в руце Божией город — виновник смерти — преображается в виновника жизни, Civitas Dei511.

Ничего в этом совершенно, по–видимому, новом роде, как бы примиряющем византийскуюиконописьс новоюживописью, нам не приходилось ещё видеть. Можно бы признать дерзостью попытку живописно изобразить слово Спасителя, в коем высказана вся сила божественной взаимной любви, поставленной образцем для рода человеческого, для его объединения, умиротворения, если бы это святейшее слово не было изображено художником, можно сказать, буквально. Художник открывает нам самую душу Бого–человека, — и в какой момент, — когда весь мир восстал на Него, а свои, коих Он назвал друзьями, покидали Его!.. И мы видим, однако, что Он не один, что Отец —Бог отцов —всегда в Нем и Он весь в Отце. Эту–тосвою неотделимость от БогаОн, отходящий из мира, и старается внушить остающимся, всем живущим, старается внушитьради всех отшедших, чтобы все было едино, чтобы, все ожило.Апостол, долго живший с Господом, заслужил упрёк Его за то, что, видя Его, Сына Божия, не видел в Нем Отца; просьба этого апостола — «покажи нам Отца» — вынудила Господа сказать с великою скорбью, обращаясь уже ко всем апостолам, — «Верьте Мне, что Я во Отце и Отец во Мне»512, — и зная, как трудно для живущих в розни проникнуться верою в возможность единства, повторяет это много раз в продолжение своей последней беседы с учениками, обещает послать им Утешителя, Духа истины, Духа Святаго, Который научит их всему и напомнит об Его единстве с Богом отцов, в чем и для нас открывается смысл и цель нашего собственного объединения. Художник изобразил ученика (Филиппа) склонившим голову после своего, хотя и огорчившего Учителя, но необходимого для уяснения понятий всех учеников, вопроса… Прощальная беседа оканчивается общим исповеданием: «Веруем, что Ты от Бога исшел»513. Но очи учеников отверзаются только во время молитвы — «да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино», — и ученики увидали, конечно, то, что и изобразил художник514. Не служит ли эта картина знамением времени?!.. До сих пор мы продолжаем жить в розни и до сих пор для нас не понятно, что это значит: «Я во Отце и Отец во Мне». Мы ни представить, ни изобразить этого не можем, да и не желаем, — так единство противоречит всему существующему; поэтому, конечно, и молитва Спасителя Нашего о единстве, так называемаяпервосвященническая молитва, произнесённая Господом пред самым преданием Им Себя на вольное страданиеза всех, — не только не сделалась предметом иконописи, не только не поётся, но и читаетсявполнеодин лишь раз в году; да и в этот раз читается лишь как событие давно прошедшей жизни, а не как молитва, не как желание сердца, или души, чающей осуществления её в жизни515. Каждая эпоха имеет свои особочтимые праздники, своих особочтимых святых; так в то время, когда Россия испытывала ежегодные нападения кочевников, особым почитанием пользовались Архангел Михаил — архистратиг небесных воинств, свят. Георгий победоносец, податели побед… А матери и жены в это время изливали свою скорбь о погибших и обращались с мольбами о спасении идущих на брань к лику Богоматери; поэтому и соборные храмы Премудрости Божией, Софии, обратились в храмы Богоматери, Ея Успения… Теперь же, когда «любовь погибает» (Русск<ий> Вестн<ик> 1898 г. № 1–й), когда рознь и вражда между людьми усиливается, настаёт время, требующееособого почитанияПресвятой Троицы как образца для объединения рода человеческого516, настаёт время, требующее обращенияособого вниманияна Первосвященничеекую молитву как завет Спасителя роду человеческому. Церковь, зная нужды верующих, не допустит, конечно, врагов церкви исхитить у неё святое, великое Слово и употребить его против неё же. И, конечно, внушению — только обещанного Спасителем Утешителя, Духа истины, Духа Святого, — которое начинает, наконец, действовать на закаменелые сердца, нужно приписать попытку художника, который хочет в самом сердце Сына Человеческого показать Того, Кому Сын служил до самой крёстной смерти, Того, Кого Сын всю жизнь обожал, — сказали бы мы, (желая найти самое высшее выражение для любви), — если бы это не относилось к существу божественному, — показать Того, чьи слова Он передавал, так что все Евангелие есть лишь слово Бога отцов, веру в пребывание Которого в Нем, Сыне, Он возбуждал, требовал от учеников, и недостаток в них веры или понимания такого сопребывания Сына и Отца было для Него, быть может, тяжелее самых страданий, самой смерти крёстной, ибо в этой вере заключался залог спасения рода человеческого, залог плодотворности той великой жертвы, которую Он шёл принести… Нарисованное художником — ещё не вся картина, а лишь эскиз, но и этот эскиз уже показывает, что художник много работал, много потрудился, и работая, быть может, даже терял надежду выполнить задачу, т. е. выразить иконописно, живописно великую нравственную истину, великое нравственное начало объединения… И это весьма понятно, так как дело идёт о предмете величия необычайного, а вместе и необычайной трудности… Непонятно только то, как могут находиться люди, которые среди самой работы, работы такой величайшей трудности, решаются смущать художника, советуя, ради мнимой нехудожественности предмета, оставить даже попытку изобразить великое нравственное начало единения, эту величайшую нравственную задачу, цель, от выполнения коей зависит все будущее рода человеческого, — советуя вместо этого нарисовать картину шествия стражи, с Иудою во главе, для арестования Христа. Таким советам нельзя, конечно, отказать в согласии с духом времени, когда из любви будто бы к угнетённым, униженным и бедным желают казнить или выставлять в самом ненавистном виде угнетателей, т. е. высокопоставленных и богатых; так что тут действует, очевидно, не столько любовь к первым, сколько зависть и ненависть к последним… Но, согласные с духом времени, эти советы едва ли будут согласны с учением Того, Кто в последней беседе ни разу не упомянул о врагах своих — первосвященниках, книжниках, саддукеях, фарисеях и проч. Современное художество вообще не знает общих бедствий, оно и не хочет их знать, потому что при этом некого ненавидеть, некого обвинять; общие бедствия не разделяют людей на угнетённых и угнетателей, а соединяют всех в одном общем деле, в деле отеческом, требуемом Богом–отцов, Богом всех отшедших, образ Которого и должен быть во всех, кто пришёл в меру возраста Христова, чтобы каждый к образу Бога–праотцев, показанному нам в душе Сына Божия, мог присоединить исвоих отшедших, как выражение своего желания, молитвы.

Было бы большой ошибкой видеть совершенствов природе. — Совершенство в природу вноситчеловек; [и не просто] человек, а сын человеческий. Природа скрыла за непроницаемой преградой сердце, и душа стала потёмками, — разве это совершенство?!.. Впрочем, признающие неестественность внутреннего изображения должны признать естественность скрытности, и в выражении искренности, откровенности (что называется — душа нараспашку) совершенства такие люди не признают…

Если бы природа человеческая была настолько совершенна, что наружность человека служила бы полным выражением его внутреннего состояния, выражениемвсей его души, тогда, конечно, не было бы и нужды искать иных способов изображения, кроме тех, которые даны самою природою… В действительности же природа не только не имеет такого совершенства, а как бы намеренно лишает одну из самых важных по внутреннему содержанию частей человеческого тела — грудь — всякого внешнего выражения. В противоположность лицу, эта часть храма тела человеческого, подобно магометанской мечети или протестантской кирке, лишена всякой росписи. Дикари, — хотя они ближе к природе, — прибегают к изображениям на своём теле (татуировка), в коих выражают свою принадлежность к роду, к племени, словом — изображают на себе своих отцов, дедов, предков; цивилизованные же украшают грудь орденами; а потому и живопись вынуждена, чтобы быть верной искусственной действительности, избегать природной пустоты… И почему в священной живописи, которая выше, конечно, естественной, природной, не позволительно изобразить в самой груди Сына Человеческого, в самой её глуби — Бога отцов, а по обеим его сторонам ряды забытых нами наших отцов, как это и сделал художник в картине, составляющей предмет настоящей статьи: по слову Самого Спасителя, говорившего «о храме Тела Своего», художник на своей картине представил этот храмотверстым.Вставив в грудь Сына икону Отца и сильно осветив её, — новый способ, употреблённый художником, способ, возвращающий нас к искусству византийскому, — художник даёт возможность в эту сугубо мрачную ночь видеть в душе Сына светлый образ Отца, так что нам нельзя уже будет сказать: «покажи нам Отца», — ибо, видя Сына, мы видим в Нем и Отца. И мы, которые от мира сего, легко поймём, что мир сей, увидев образ Отца внедрённым в сердце Сына, уверует и познает, что Он от Бога исшел, от Бога послан, как уверовали в Него ученики и стали едино с Ним и между собою…

В новом, или возобновлённом, способе выражения, в способепсихогномическом, употреблённом художником в иконе–картине «Первосвященническая молитва», этика долга воскрешения, психология (если можно так выразиться) не статическая лишь, апсихократическая, находит средство для своего выражения, особенно необходимое в деле воспитания, т. е. объединения в деле общем, в деле Господнем. Как бы ни было выразительно лицо человеческое и вся наружность, но ни то, ни другое не достаточны для полноты характеристики, для выражения того, что есть в человеке, и тем более недостаточно для выражения того, что должно в нем быть. Способ, употреблённый художником в его картине, есть требование нравственной необходимости и сознания недостаточности физиогномики, недостаточности лицезрения для душезнания, психогномики. Когда в человеке все рождённое, даровое, станет трудовым, созданным, т. е. когда все внутреннее, ныне независимое от нас, будет управляемо, регулируемо, когда нельзя уже будет сказать — «не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю»517, тогда это, ныне кажущееся сверхъестественным, станет естественным выражением, тогда это внутреннее, психогномическое изображение явится как необходимый результат внутренней регуляции, и тогда душа человеческая не будет потёмками.

В каких же случаях можно и должно употреблять этот способ? Для людей, живущих отвлеченностями, таким способом ничего нельзя открыть; но этот класс людей нужно признать отживающим. Для сынов же человеческих, в деле Бога отцов объединяющихся (период наступающий), этот способ является необходимостью, ибо это есть изображение поминания, синодика в сердце; и для людей, понёсших утраты, в этом способе, в этих лицевых поминаниях, заключается начало уже возвращения утраченного. Психогномический способ изображения душиБогочеловека, Сына Человеческого, Который весь живёт в Боге отцов и в себе носит и Бога, и отцов, от Него неотделимых, есть изображение совершенства человеческого, изображение чистейшей любви к Богу и людям, отсутствие чувственности и отсутствие любви к вещам, это —мера нравственного совершенства.Отсюда вытекает братство отцов ради воспитания сынов для всеотеческого дела, здесь же заключается и закон жить не для себя и не для других, а со всеми и для всех, т. е. со всеми живущими для всех умерших. Сознав своё единство в Иафете с арийцами, в Симе с семитами, в Хаме с неграми, в рознь уже не впадут; сознавая своё единство чрез отцов с сынами и братьями, раздвояться не будут и не потеряют из виду цели.

Бог создал силу (мир, природу) и существо, способное управлять ею (человека); но это существо ограничило себя созерцанием и наслаждением; и тогда сила, оставленная самой себе, без управления, стала слепою и, таким образом, по бездействию разумной, начала творить зло, — созидая, стала разрушать созданное… Мало того, само существо — признавшее себя лишь созерцающим и отождествившее созерцательность с разумностью, — размножившись, не осталось единым, и в лице наиболее отчудившихся от большинства, ставших блудными сынами, в лице интеллигентов и философов (худших из людей, возомнивших себя лучшими), убедило себя, что нужнокаждому знать лишь самого себя!«Познай себя» — было заповедью разъединения и отрицанием объединения518519. Разъединение же и борьба сделали людей слабыми, ограничивающими друг друга. Выходя из этой же нечестивой заповеди, повелевающей знать лишь себя520, заботиться о своём лишь самоусовершенствовании, и не признавая последствий разъединения и борьбы, философы, утратившие смысл и цель жизни, произнесли великое богохульство, сказав, будто Бог создал человека — свой образ и подобие — ограниченным и конечным. К чести рода человеческого нужно сказать, что если и находились в среде его отрицавшие бытие Бога, то только в таком оклеветанном виде… Нашлись, впрочем, и добросовестные философы, которые вздумали оправдывать Бога в своей собственной вине, нашлись философы, которые признали, что Бог создалограниченную разумную силу и неограниченную силу слепую; и первую,чувствующую, подчинил последней,бесчувственной; так что разумная сила, т. е. разумные существа, стали смертными, а неразумная сила — бессмертною, сила неразумная и бесчувственная стала — «красою вечною сиять»521, существа же разумные и чувствующие преданы безобразию тления. Но такое оправдание было хуже всякого обвинения. Нашёлся также добросовестный философ, который вздумал оправдыватьсамое добро; а вместо того осудил лишь зло… Добро нуждается, конечно, в оправдании, когда явился человек, в чудо не верящий и логики не признающий, которыйничтопризнал благом522и даже упрекал признающих логику пессимистов за то, что они уничтожение не называют благом.

«Покайтесь» — заповедь собирания (полнее выраженная в заповеди — «шедше, научите, крестяще», — т. е. очищая покаянием) — была направлена против эгоистической заповеди разъединения…Покаяться —значит признать, что не Бог создал нас ограниченными и смертными, т. е. умерщвляющими себя и других («Бог смерти не создал», — говорится в Писании), что задача наша —объединение, объединение для возвращения жизни умерщвлённым. Таков великий результат самообвинения на место Богообвинения, — самообвинение, или покаяние, обращает весь род человеческий в орудие Бога для возвращения жизни умершим, или умерщвлённым.