«Что такое стены Кремля в нынешнем виде?»Развалина, разрушающаяся и возбуждающая к себе сожаление. «Чем они могли бы быть?»Могучею образовательною силою, образовательною силою, могущею произвести и нравственный и умственный подъём (для народа, призванного всеобщею воинскою повинностию к участию в решении всемирно–исторических вопросов). Таков ответ на великий, страшный вопрос, касающийся не стен только, но и самой жизни, вопрос, по которому всякая поддержка, поправка есть неизбежноискажение старины(выражение неблагоговения к ней), а отказ от искажения, от поддержки означает отдачу старины (мёртвой и живой)разрушению(и смерти). Вопрос между Буддизмом — непротивлением злу (разрушению и смерти) и Христианством — восстановлением блага, воскрешением. В таком вопросе нет места обличению. Вопрос касается всех без исключения людей, без различия званий, партий… Обличение было бы профанациею великого вопроса. Потому в нынешнем состоянии стен Кремля, возбуждающем жалость, мы видим лишь опасение, страх хранителей, и даже основательный, побелкою, покраскою выразить неуважение старине, неблагоговение к ней. Каково же было наше удивление, когда мы встретили заявление, или, точнее сказать, обличение самим себе, со стороны хранителей, говорящих, что они «всегда придерживаются правила по возможностисохранять внешний вид их(памятников старины) в первоначальном их стиле, не вдаваясь ни в какие фантазии»276. Действительно, никаких фантазий не видно, хотя сохранение лишь стиля открывает ей большой простор, но не видно ни малейшей заботы и о сохранении их <(т. е. памятников старины)>. Не могли же стены Кремля выйти из рук строителей в том виде, в каком они находятся в настоящее время! Несмотря на прямое заявление или обличение себя, мы видим в нем лишь неискусное, противоречивое, а главное, совсем ненужное оправдание277и продолжаем верить, что только благоговейный страх был и есть причина видимого жалкого состояния стен Кремля. Живопись должна освободить от справедливого страха. Относительно стен она вполне разрешает вопрос (как воскрешение относительно их строителей и защитников…). Фантазиею эта живопись, это письмо быть не может, потому что роспись — эта национальная работа всем народом с царём во главе — может быть результатом совокупного труда историков, археологов и живописцев, т. е. и учёных, и художников. Потому эта роспись будет воображением действительности на стенах, а не произвольной фантазией. Изображение на стенах исторических картин, которые они видели, будет не пёстрым нарядом, а облечением их в истину и правду (но не злую правду), которая не может не быть поучительною.

Употребление росписи, а не раскраски, живописи, а не пестроты показывает, что мы в стенах чтим не камни лишь, а тех, которые созидали их и защищали. Кремль для нас не храм лишь, а церковь, одушевляющая храм, не крепость лишь, а и сонм защитников её от начала создания его (Кремля). Поминая защитников, живопись не забывает и стен. Только одна живопись может на нынешних стенах представить все фазы, которые они проходили, показывая на самом дальнем плане первобытный острожек Даниила, которому чрез несколько лет исполнится 600 лет, затем дубовые стены Калиты, первые каменные стены Донского и т. д. Не напрасно Господь дал человеку, или лучше сынам человеческим, воображение, которое может, или, вернее, не может при виде развалин не восстановлять картины целого, как умершего не может представлять совершенно лишённым жизни. Эта–то способность есть то, что делает всякую душу человеческую христианскою или религиозною, и никакие усилия не могут даже у учёных убить этой проективной способности представлять мир не таким только, какой он есть, но и каким он должен быть, представлять умерших оживающими, Кремль разрушающийся Кремлём живущим во все протёкшие века.