Имени Дубровицкому стихотворению ещё не дано. Упрёк ли это за забвение прошлого; угроза ли забвением настоящему? Наконец, напоминанье Страшной кары общего забвения, гибели, смерти и тления для всех отцов и сынов?

Или же утешение о наступлении иного времени, пророчество о царстве долга?

Начинается оно у подошвы Памира, священной горы, или у истока райской реки братоубийством. Луна видела это убийство, первую смерть на земле, и образ этого страшного дела, первое нарушение закона Божия, отпечатлелся на ней, на той именно стороне, которая всегда обращена к земле, напоминая постоянно, но бесплодно о начале зла.

Пожелаем же, чтобы поэзии сила прорицания обратилась в исполнение, чтобы иное время стало нашим временем, чтобы солнце дня сознания долга уже поднялось, чтобы хотя приближающийся век XX стал [не дописано.]

«…Кара ль общая забвеньяСынами блудными отцовПогибель всех и смерть и тленьеИ для отцов, и для сынов».

или

«Трудом всеобщим, знанья силой,Любовью смерть остановить,

И прах отеческий, всем милый,

К бессмертной жизни возвратить».

Заглавие: Общая гибель или всеобщее воскрешение?

Пиры, игры, забавы или Труд воскрешения?

* * *

Имя Дубровицкому стихотворению дано и стало оно горячею мольбою вновь востающего, поднимающегося христианства, новым «Отче Наш» для человечества, забывшего было христианство, <забывшего было,> о чем оно должно молиться и для какого дела трудиться.

Пробуждающееся от долгого сна христианство припоминает в кратких, но сильных стихах всю свою жизнь от падения, от начала смерти. Забытая, заглушённая смертность восстановляется пред ним, то в виде бурной, цивилизованно–культурной смены поколений, то тихим, ни на минуту не престающим торжеством смерти над жизнью. Но и из–за густого мрака смерти, лишавшего жизнь смысла, в самом уничтожении смерти открывается цель жизни, воскрешением предков наполняется и освещается пустота души и всей нашей жизни. Что–то новое слышится в этом стихотворении, напоминающем глубокую [1 слово неразб.]. После стольких прославлений сын слышит напоминание об отцах. Изумительная смелость в лицо кончающемуся отцененавистнику XIX веку!

Напоминание смерти привыкшим слышать о «memento vivere» будет новою эпохою, будет вести не к «memento mori», а к воскрешению.